— Свои, Иван Герасимович, — отозвался Молчун. — Скорее, тут срочное дело!
— Что случилось, Федот Давыдович? Беда какая?
— Уходить надо немедля из станицы, — сообщил Молчун. — Только что Баксанук и Дауд от Хвостикова распоряжение привезли.
Гусочка засуетился, крикнул жене:
— Коня. Чуешь, Васенька?
— Куда это ты? — удивилась та. — Надолго?
— Не знаю, — буркнул Гусочка. — Коня, говорю, выводи.
Усевшись на Анархию, он помчался с Молчуном к правлению. Там к ним присоединились Бородуля и Матяш. Около вальцовой мельницы все разъехались в разные стороны, чтобы сообщить командирам частей приказ об отступлении.
Светало. Седые хлопья утреннего тумана ползли в балках и по реке Кубани. Бородуля, Матяш и Молчун галопом мчались к ветряку, где, несмотря на ранний час, толпилось много станичников. Все смотрели на Гусочку, повешенного на высоко вздернутом крыле мельницы. Увидев верховых, толпа бросилась врассыпную. Прискакали сюда и братья Крым-Шамхаловы, а за ними десятка три белогвардейцев из карательного отряда.
Гусочка висел точно на громадном черном кресте, опустив на оголенную грудь голову. Щуплое тело его под дыханием ветра, как пушинка, поворачивалось то направо, то налево.
— Не послушался нас, вот народ его и того… — буркнул Бородуля Матяшу.
К ветряку подскакал Минаков.
— Господа офицеры, поглядите туда! — закричал он, указав плетью на общественный лес, и во весь дух пустился к Кубани.
Все увидели красную кавалерию, несущуюся грозной лавиной по просторному полю.
Задержавшиеся в станице хвостиковцы мчались по всем улицам к мосту, и лошади их, грохоча копытами о дощатый настил, исчезали в закубанском лесу.
Мимо ветряка промчалась Оксана на Кокетке. Увидев ее, Матяш махнул рукой с моста:
— Быстрее, Ксеня, быстрее!
Оксана ударила Кокетку плетью и через несколько минут уже была за Кубанью.
Бородуля, Молчун, Матяш и два княжича подожгли солому под настилом левобережного пролета моста, и бурый дым, охватывая все деревянное сооружение и стелясь по воде, потянулся к Краснодольской.
На западной окраине станицы нарастала винтовочная и пулеметная стрельба. Это арьергардные заслоны хвостиковцев вступили в бой с красноармейскими частями.
Корягин со своими бойцами атаковал белоказаков, и сабля в его мускулистой руке заискрилась, как молния. Вдруг конь под ним споткнулся, громко застонал и повалился на пыльную дорогу. Корягин выскочил из седла, побежал по улице. Белоказаки, опрокинутые чоновцами, скрылись за углом перекрестка. Корягин остановился, машинально закурил трубку, зашагал к реке и тут неожиданно увидел трех верховых офицеров, бешено несшихся на него с обнаженными шашками. Невдалеке, у высокого дощатого забора, стояла кем-то брошенная тачанка в упряжке. Корягин взлетел на нее, погнал лошадей по, улице, но офицеры, к которым присоединилось еще несколько белогвардейцев, стали его преследовать. Он открыл огонь из парабеллума, однако отстреливаться и одновременно управлять лошадьми было неудобно…
Тачанка налетела на столб, закопанный на углу квартала, разбив вдребезги два боковых колеса. Одна лошадь убилась насмерть, две, вырвавшись из упряжки, умчались, а четвертая, раненая, повернулась мордой назад, остановилась с испуганными глазами.
Корягин, зажав зубами трубку, стоял одной ногой на подножке, а другой в ящике тачанки, продолжал отстреливаться. Теперь его огонь был меткий. При каждом выстреле один из офицеров вздрагивал всем телом и вылетал из седла, точно выброшенный пружиной. Корягин снял троих, под четвертым убил лошадь. Патроны в парабеллуме кончились. Пятый казак приближался. В оцепенении Корягин не побежал, выронил из руки парабеллум и, опустившись на сиденье, смотрел широко раскрытыми глазами на врага. Поравнявшись с тачанкой, белоказак обрушил удар шашки на голову Корягина. Тот упал навзничь, затылком на борт ящика. Трубка два раза качнулась в его зубах, выпала изо рта…
В улицу вихрем влетел эскадрон Виктора Левицкого. Вьюн пустился вдогонку за белоказаком, выстрелом из карабина вышиб его из седла. Левицкий спешился, бросился к тачанке и, приподняв окровавленную голову Корягина, закричал в отчаянии:
— Петр Владиславович! Как же это?
Подъехали Аншамаха и Шмель с чоновцами, молча сняли шапки… Вьюн увидел на земле трубку.
— Глядите, — проговорил он сквозь слезы. — Это его… Ишо дымится…
Вороновцы собирались на площади. Пахло лошадиным потом, гарью пожарищ. В душном воздухе плыл сплошной гул людских голосов, конского ржания. Краснодольцы высыпали из домов и хат, приветливо встречали бойцов.
Лаврентий Левицкий, возглавлявший охрану обоза, въехал в родную станицу позже других. Увидев на площади Шкрумова, крикнул:
— Ну, Иван Степанович, я уже дома! Просю ко мне в гости.
— Управлюсь с делами, обязательно загляну, — пообещал Шкрумов.
Пожары продолжали бушевать по Краснодольской. Лишь после того как с ними было покончено, Лаврентий направился домой. Ехал он по улице и чувствовал, как все больше ныло сердце от мысли, что батьки уже нет в живых. Встречавшиеся станичники кланялись ему, провожали недоуменными взглядами, шептались о чем-то.
