На увитое виноградными лозами крыльцо главного дома вышел «правитель» Карачая, полковник Крым-Шамхалов. Несмотря на его шестидесятилетний возраст, в жестких черных волосах — ни одного седого волоса. Горбоносое лицо аккуратно выбрито, на щеках — едва заметные розовые прожилки.
Спускаясь по ступенькам, он отбросил полу легкого белого бешмета, достал из кармана красных галифе серебряный портсигар, закурил папиросу. В это время караульный оповестил с башни о приближении автомобиля Хвостикова. Князь радушно встретил нежданного гостя. Хвостиков в свою очередь высказал немало лестных слов в адрес гостеприимного владельца имения.
К ним подбежал младший сын князя — Исмаил… Первая жена Мурзакулы — балкарка — умерла в девятьсот третьем году, оставив ему троих детей: Баксанука, Дауда и дочь Фатиму. Второй раз князь женился в Петербурге на вдове русского полковника, погибшего в русско-японскую войну. Четырнадцать лет тому назад вторая жена родила Исмаила… Мурзакула представил его Хвостикову. Отрок по-молодецки вскинул руку к белоснежной бараньей папахе с малиновым верхом, крикнул звонко:
— Салям алейкум, господин генерал!
Мурзакула довольно улыбнулся, сказал:
— Поезжай, сынок, в аул Али-Бек и объяви там жителям, что я приглашаю их к себе на большое гулянье! Скажи, лучшим джигитам будут вручены призы. Ну, живо!
Исмаил затрепетал от радости, рванулся на хозяйственный двор с такой быстротой, что полы его кремового бешмета раскрылись, как крылья.
Мурзакула подозвал к себе конюха, сказал:
— Аскерби, зарежь бычка и мясо отправь на кухню.
— Слушаюсь, князь! — промолвил Аскерби и побрел к скотному двору.
Хвостиков обратил внимание на батрака, сказал:
— Что-то больно независимый вид у этого холопа.
Мурзакула хищно прищурился.
— Это тот самый Карабашев, из-за которого я силой выдал Фатиму за Дудова.
— Вообще-то он недурен собой, — заметил Хвостиков.
В просторной кунацкой стояли кожаный диван в темно-синем бархатном чехле, несколько кресел, стол, большое трюмо, гардероб, блестевший черной полировкой. Стены завешаны дорогими персидскими коврами. Вместо вешалки — рога тура.
На полу лежал намазлык — маленький ковер для молитвы.
Мурзакула настежь распахнул два занавешенных гардинами окна, обращенных в сторону гор, и, пригласив гостя к столу, промолвил угрюмо:
— Слышал я, Алексей Иванович, что дела у вас на фронте неважные.
— Неважные — это не то слово, — поморщился Хвостиков. — Вернее сказать, катастрофические. Армия моя не выдерживает натиска красных, бежит в панике. Теперь единственная надежда на горы. Мы должны остановить противника, во что бы то ни стало удержать в своих руках Тебердинское ущелье, чтобы можно было отойти через Клухорский перевал к морю, под защиту английских и американских сил. Но меня очень беспокоят ваши абреки[629], князь. Они грабят кабардинцев и казаков, среди бела дня нападают у меня в тылу на села и угоняют скот.
— А что я поделаю? — беспомощно развел руками Мурзакула. — Это же настоящие башибузуки[630]. Горы кишат ими. Тут невдалеке действует банда Хубиева.
— Сущий разбой, — продолжал с гневом Хвостиков. — На днях абреки завели партию донцов в горы, обобрали их и пустили в одном белье. Каменномостцы устроили засаду моим казакам под Бургустанской[631] и всех уничтожили. Словом, карачаевцы ведут себя возмутительно. Надо кончать с этим, князь. Ведь у вас здесь два полка под вашим личным командованием и командованием генерала Султан-Клыч-Гирея. Неужели вы не можете одолеть бандитский сброд?
— Увы, мы бессильны, — вздохнул Мурзакула. — Народ наш говорит уже открыто: «Аллах, если ты лишил нас веры, то не лишай айрана…»
Хвостиков бросил на него ледяной взгляд.
— Я прихожу к убеждению, что карачаевцы только вредят мне. Видимо, им по душе большевики!
— Не знаю, кто им больше по душе, — пожал плечами Мурзакула. — Но на сборе в Большом Карачае[632] они прямо заявили мне: «Пусть Хвостиков и красные дерутся между собой, а мы посмотрим, что из этого выйдет».
— Так это же бунт, предательство! — вскипел Хвостиков и яростно стукнул кулаком по столу.
— Да, похоже что так, — подтвердил Мурзакула. — Когда мы с Султан-Клыч-Гиреем возвратились сюда из Грузии в первой половине августа, то сразу почувствовали, что нам здесь будет нелегко. Сейчас карачаевцы отошли от нас и чинят козни не только вам, но и мне. Вчера, например, абреки угнали в горы стадо моих коров и лошадей.
— Даже так? — Хвостиков скривил губы.
— Вся беда в том, — продолжал Мурзакула, — что карачаевцы не грабят мирных жителей, как вы говорите, а нападают на богатых людей и на мелкие подразделения наших войск, обезоруживают их, забирают амуницию и продовольствие.
Хвостиков резко встал и, заложив руки за спину, подпрыгивающей походкой зашагал по кунацкой, затем остановился у окна, сказал с раздражением:
— Войну мы уже проиграли!.. Теперь надо думать, как уйти за границу…
На лесистом склоне горы появились три человека в белом. Они спустились по тропинке к мосту через приток Безымянный.
Хвостиков указал на них:
— Что это за люди?
Мурзакула поднес к глазам бинокль.
