Матяш исподлобья поглядывал на Хвостикова и очень жалел, что сейчас не имел при себе оружия. Ненависть к генералу распирала его, в голове назойливо повторялась одна и та же мысль: «Надо кончать с ним. Кончать как можно скорее!»
По лестнице в зал стремительно влетел Исмаил, бросился в спальню к матери, повис на шее сестры.
Фатима крепко прижала его к груди, по которой рассыпались ее черные волосы.
— Здравствуй, братец! Здравствуй, дорогой!
— Ай, машалла[637], егеч[638]. Я так соскучился по тебе.
— Ну, бар[639], бар, — строго сказала мать. — Фатя будет переодеваться.
Исмаил еще раз чмокнул сестру в лоб, выскочил в зал и, метнув взгляд на Барисбия, недовольно фыркнул.
— Ты что, уже съездил в аул? — обратился к нему Мурзакула.
— Уже, уже, ата[640]! — воскликнул Исмаил. — Все будут на гулянье!
— Ну, иди, иди, — махнул рукой Мурзакула.
Исмаил вихрем пустился по лестнице.
Вошел седовласый слуга, объявил, что обед уже подан. Мурзакула пригласил гостей вниз.
В просторной столовой все окна были распахнуты настежь. Голубоватые тюлевые гардины чуть шевелились от легкого ветерка. По краям длинного стола были расставлены приборы на восемь персон, а в центре на хрустальной вазе лежал нарезанный тонкими ломтиками кырджын[641]. На позолоченных блюдах — жареная баранина, шашлык; в глубоких мисочках — тузлук[642] и айран[643], в графинах — вино сорокалетней давности из крым-шамхаловских погребов.
Не успели гости занять места за столом, как на пороге столовой появилась игуменья Сентийского монастыря в сопровождении монаха Луки. Опираясь на посох, она пристально оглядела присутствующих, обиженно сказала князю:
— Что же это ты, Мурзакула, не оповестил меня, что у тебя сегодня пиршество? Или тебе уже не нужны старые друзья?
Мурзакула поспешил ей навстречу:
— Извиняюсь перед вами, мать Раиса! Виноват… закрутился тут. Добро пожаловать! Я очень рад вам.
— Сюда, сюда пожалуйте, матушка, — позвала игуменью Анна Петровна, указав на место рядом с собой.
— Нет, уж я рядом с Алексеем Ивановичем сяду, — ответила игуменья.
Лука снял колпак, пригладил ладонями длинные волосы и, не дождавшись особого приглашения, занял место между Баксануком и Даудом.
Мурзакула наполнил бокалы, объявил первый тост:
— Господа! Предлагаю выпить в честь нашей дорогой четы князя Барисбия и моей любимой дочери Фатимы. Сегодня исполнился год, как она соединилась с князем в нерушимый брачный союз. Так осушим же свои бокалы за их семейное счастье!
Все выпили, потянулись к закускам.
Мать Раиса проглотила кусок баранины, вытерла салфеткой жирные губы и, наклонясь к генералу, прошептала:
— Я забыла спросить у тебя, Алексей Иванович, что я буду иметь за хранение?..
Хвостиков недовольно пожевал губами.
— Потом, потом, мать Раиса.
— Ишь ты! — вздохнула игуменья и, помолчав, добавила: — Ну, хорошо. Потом так потом.
В долине Наротлы-Кол шло приготовление к атчаптру — скачкам. На хозяйственном дворе батраки чистили и мыли лошадей. На общей кухне для приглашенных аульчан жарился целый бык.
В усадьбе только и было разговоров, что о призах, выделенных князем для победителей на скачках. Один лишь Аскерби держался особняком и хранил угрюмое молчание. Нынче все валилось у него из рук. Мысли и сердце его были заняты только Фатимой. Он хотел свидеться с ней и боялся этой встречи, твердил себе: «Зачем она мне теперь? У нее муж». А в памяти снова и снова оживало последнее свидание с Фатимой у водопада, когда она сказала ему: «Давай убежим, любимый, и будем навеки вместе!» Тогда он струсил, убоялся братьев и отца Фатимы. Теперь же проклинал свою трусость.
Исмаил нашел его у водопада, крикнул:
— Аскерби, а ты знаешь, какой первый приз назначил ата? Лучшую лошадь из своей конюшни, седло и посеребренную сбрую. Аскерби, ты должен взять первый приз!
Аскерби грустно покачал головой:
— Нет, мальчик, приз достанется другому. Я не буду участвовать в скачках.
— Почему? — опешил Исмаил. — Ты же лучший джигит в округе…
— Тебе этого не понять, — печально сказал Аскерби.
Исмаил во весь дух помчался назад, вбежал в столовую и бросился к отцу:
— Ата, ата! Аскерби не будет участвовать в скачках!
Услышав эти слова, Фатима побледнела, опустила глаза. Барисбий нахмурил брови. Мурзакула уставился на Исмаила:
— Не болтай чепухи, Карабашев будет скакать.
— Нет, не будет! — повторил Исмаил. — Он не хочет.
— Почему?
— Говорит, что мне этого не понять. — Исмаил вдруг запнулся, остановил растерянный взгляд на Фатиме.
В столовой наступила тишина. Баксанук что-то шепнул Матяшу и остановил взгляд на младшем брате. Исмаил рванулся к выходу, в одно мгновение исчез за дверью.
— Ишь ты! — усмехнулась игуменья. — Батрак с прихотями…
— А разве Карабашев до сих пор у тебя? — спросил Дудов у тестя.
— Аскерби — лучший наш батрак, — вмешалась в разговор Анна Петровна, — Я очень ценю его за старание. Таких работников теперь мало.
— А… — злобно осклабился Дудов. — Понимаю, княгиня — джарлыланы ёкюлю[644].
— Не совсем так, — улыбаясь, пожала плечами Анна Петровна. — Я защищаю не вообще бедняков, а золотые руки своего батрака.
