— В дороге мы с ним не беседовали на эту тему, — ответил Делавериди. — А вот в Ростове, например, в номере гостиницы, он прямо сказал мне, что Советская власть послана нам в наказание божие.
Иоанн поморщился, проговорил хрипло:
— Ну хорошо, пригласите его ко мне на трапезу и сами приходите…
Евсевий принял приглашение Иоанна и вместе с Делавериди явился к владыке на завтрак.
Стол, покрытый черной скатертью, не отличался разнообразием яств: сырники, молоко, простокваша и бутылка кагора. Иоанн был внимателен к своему новому заместителю и не сразу начал разговор о главном.
Как бы давая понять, что ему многое известно о прошлом Рождественского, он сказал:
— Значит, вы родом из Вятки… Слыхал я о вас…
— Да, я служил у епископа Никандра викарием по Уржумской кафедре, затем состоял профессором в Казанской духовной академии[614], — ответил Евсевий.
— А почему же вы оставили должность профессора? — спросил Иоанн.
Евсевий немного замялся, но, быстро овладев собой, ответил:
— Видите ли… я был смещен… Против меня восстали академисты-студенты… Дескать, я деспотичен и крайне жесток… Это, разумеется, ересь. Просто я требовал от них порядка и знаний. Основная же причина кроется в другом: меня обвинили в контрреволюционной пропаганде… После этого патриарх Тихон предложил мне поехать на Кубань для оказания помощи вам.
— А как вы относитесь к обновленческому движению? — поинтересовался Иоанн.
Евсевий прямо посмотрел ему в глаза, заявил открыто:
— Я сторонник патриарха Тихона.
— И в отношении Советской власти придерживаетесь взглядов патриарха?
— Этот вопрос весьма щепетилен, ваше преосвященство, — сказал Евсевий, — Советские законы не так уж и плохи… Советская власть обеспечивает свободу вероисповеданий. Каждому вольно верить как угодно. И на этом основании мы будем верить по-тихоновски. Вот и все.
В дверях появился келейник Артемий, доложил Иоанну, что прибыли игумен Лебяжского монастыря Дорофей с попом Яроном и еще каким-то незнакомым монахом.
— Пусть войдут, — сказал епископ.
В залу ввалился тучный Дорофей. Размашисто осенил себя крестом, пробасил:
— Доброе утро, святые отцы.
Вслед за ним вошел поп Ярон. Незнакомец задержался на пороге. Иоанн пристально уставился на него.
— Это господин Жуков, — сказал Дорофей. — В прошлом офицер. Остался здесь, на Кубани, после разгрома врангелевских десантов.
Епископ пригласил всех к столу. Жуков тут же изложил цель своего пребывания на Кубани и в заключение сказал:
— А теперь я прошу вашего благословения, владыка. Разрешите мне начать свою деятельность в монастырях среди монахов. Прежде всего я хочу поехать в Екатерино-Лебяжскую пустынь.
Епископа бросало то в жар, то в холод. Он неторопливо вынул из кармана подрясника платок и, приложив его к вспотевшему лбу, промолвил:
— Вы ставите меня, господин Жуков, в затруднительное положение. Запретить вам вашу работу я не могу, но… и благословлять не имею права… Сами понимаете, какое нынче время…
Заявление Жукова обрадовало Евсевия, но он постарался внешне ничем не выдать этой радости.
— Как же мне быть? — спросил Жуков.
Ему ответил Евсевий, отнюдь не ободряюще:
— Весьма сожалеем, но… мы сейчас должны придерживаться нейтралитета. Естественно поэтому, что их преосвященство не могут дать вам своего благословения. Действуйте самостоятельно, без нашей помощи…
Потерпев поражение у монастыря. Хвостиков в тот же день выехал на легковой автомашине с братьями Крым-Шамхаловыми и Матяшом в горы.
За ночь он проскочил через станицы Зеленчукскую и Кардоникскую и на рассвете был уже в Тебердинском ущелье. Слева и справа громоздились лесистые горы, окутанные густым утренним туманом. Над дорогой свисали скалистые глыбы, а по дну ущелья с ревом и гулом, вся в хлопьях пены, мчалась река Теберда.
Вдали на фоне голубого неба четко проступали ледниковые шпили Ульгена[615], внизу, между ними, тянулась дорога к Клухорскому перевалу.
Матяш сидел между Баксануком и Даудом. Хвостиков занимал место рядом с шофером. Как ни горько было на душе у Матяша от сознания, что ему приходится бежать из родных мест, он невольно любовался суровой и величественной горной природой.
Наконец на левом берегу Теберды показался белокаменный Спасо-Преображенский (Сентийский) женский монастырь. Над ним вздымалась высокая скала, увенчанная малым храмом святого мученика Агафодора; под скалой, саженей на сто ниже, стояли еще два каменных храма: один — того же святого, другой, чуть поменьше, — святого апостола Андрея. Вокруг храмов лепилось множество всяких построек.
Машина переехала мост и остановилась у небольшого домика, обнесенного деревянным частоколом, за которым раскинулся фруктовый сад с аллеями и цветниками. Здесь все дышало прохладой, царила идеальная чистота.
Во дворе — ни души, тихо.
Дауд проворно вылез из автомобиля и открыл дверцу Хвостикову.
