— А если я убью его? — хищно сощурился Дудов, — У меня есть свои счеты с вашим Карабашевым.
— Полно вам, князь, — сказала Анна Петровна, — Зачем все это?
Фатима метнула презрительный взгляд на мужа, подумала: «Молчал бы… Куда тебе, дохлый ишак, до волка!»
Во дворе послышался шум. Дауд взглянул в окно, сообщил отцу, что прибыли старейшины из аула.
Мурзакула, слегка покачиваясь от опьянения, вышел на крыльцо. Перед ним стояло десятка полтора седобородых стариков, одетых по-праздничному. Князь спустился к ним и, пожав каждому руку, пригласил в парк.
В парке на площадке, окруженной плакучими ивами и дикими каштанами, гуляли аульские парни и девушки. Среди них выделялась своей красотой Фердаус, родная сестра Абрекова, того самого, который не слез с коня, проезжая мимо усадьбы князя. Палящие лучи полуденного солнца играли и плавились на ее красивой островерхой шапочке, обшитой параллельными блестящими полосками, и белом атласном бешмете, сверкавшем серебряным позументом в форме листьев и цветов. Узкий золотистый пояс, обвитый вокруг тонкой талии, придавал особую красоту девушке.
Княжичи, Матяш и Лука направились к озеру.
— А ми тебя уже видал сегодня, — лукаво подмигнул Дауд монаху. — Твоя, шайтан[645], карашо девичкам пела: «А я ваш бугай!»
Лука надулся, промолвил с присвистом (у него была щербина в зубах):
— Непотребное говоришь. Это вам привиделось.
— Не валяй дурака, святоша! — грубо бросил ему Матяш. — Патлы зря носишь, скотина!
— Чего ты пристал? — огрызнулся Лука. — Не святоша я, а такой же смертный, как и все.
— Ай машалла! — рассмеялся Дауд. — Устала твоя богу молиться, можно ниминожка с бабами играть.
— Ладно уж! — отмахнулся Лука. — Пялите око свое не туда, куда следует, потому и проглядели бандитов. Здорово они вас того, обчистили.
— Может, и ты с ними заодно? — спросил Матяш.
— Говори, где бандит? — потребовал Баксанук.
Лука указал рукой на север.
— Там они, в Канделяплярах[646]. У них на реке Маре[647] целый отряд.
Баксанук остановился.
— Надо назад ходить, генерала и отца докладывать.
— Я уже доложил, — сказал Лука.
Спустились по ступенькам к берегу озера. Баксанук и Дауд с Матяшом и Лукой сели в лодку, подняли парус и затянули какую-то заунывную песню. Матяш не знал, о чем говорится в песне, но ее мелодия, похожая на стон и плач, снова и снова возвращала к мрачным мыслям. Остановив свой взгляд на кинжале Дауда, он опять вспомнил о Хвостикове и, когда песня затихла, воскликнул:
— Хороший у тебя кинжал, Дауд! Я таких еще не видывал. Старинный, наверно.
Дауд натужно улыбнулся, растерянно посмотрел на брата. Ему очень не хотелось расставаться с дорогим оружием, но, подчиняясь горским обычаям, он снял кинжал с пояса и, подав Матяшу, сказал:
— На. Теперь он твоя… Дарю, бери!
Матяш с благодарностью принял подарок, вынул кинжал из ножен, отделанных искусной насечкой, и долго рассматривал лезвие.
Гулянье состоялось на центральной площадке парка. На специально устроенном помосте, закрытом с трех сторон нависшими густыми ивами, в глубоком бархатном кресле восседал юбиляр — князь Дудов. По сторонам — Хвостиков и Султан-Клыч-Гирей.
Мурзакула произнес юбилейную речь, затем подошел к Фердаус, которая, держа на коленях гармошку, занимала кресло на самом видном месте, и, положив руку на ее плечо, объявил:
— Сейчас мой сын Исмаил станцует шамиля[648]!
Все захлопали в ладоши, и на середину площадки выбежал Исмаил. В руках Фердаус гармоника запела медленно и протяжно. Исмаил упал на левое колено и, как бы молясь аллаху, в такт музыке наклонял и поднимал голову, делал плавные движения руками, извивался гибким станом, а когда танец перешел к быстрому темпу, он, точно на пружинах, вскочил на упругие ноги, выхватил из ножен кинжал и пустился по кругу с такой легкостью, что, казалось, взвился в воздух на полах своего бешмета…
Мурзакула громко закричал:
— Асса! Асса! Каков у меня сын, черт возьми! Асса, асса!..
На площадке показались Матяш, Лука, Баксанук и Дауд, протиснулись сквозь толпу вперед. Матяш хмуро смотрел на Хвостикова, держа руку на эфесе кинжала. Лука, словно догадываясь, о чем думал Матяш, не спускал с него взгляда и время от времени нервно почесывал кончик носа…
Дудов наклонился к тестю, что-то шепнул ему на ухо. Музыка умолкла. Мурзакула велел играть кабардинку[649] и, указав на Карабашева и Абрекова, сказал:
— Танцевать будете вы! Девушек выбирайте по своему желанию.
Карабашев хорошо знал, что не имеет права отказаться от назначенного князем танца, но, понимая, что имя его названо в угоду и по настоянию Дудова, способного на любую подлость, он смело заявил хозяину:
— Хорошо, я выполню твою волю… Но запомни: то, что знает князь, знает и его раб, но сказать про то не имеет права.
— Что? — взъярился Мурзакула. — Как ты смеешь говорить так со мной? Делай то, что тебе велено.
