Фердаус растянула мехи гармоники, и пары под музыку пустились в пляс по широкому кругу. Дудов, пошатываясь во хмелю, грузно опустился на помост, вынул наган из кобуры и, промычав что-то, приготовился к «увеселению». То же самое сделал и Мурзакула.
Анна Петровна и Фатима, оставив игуменью в спальне, отведенной ей для отдыха, устроились у распахнутого окна зала, откуда была хорошо видна площадка. Увидев в руках отца и Барисбия оружие, Фатима испуганно вскрикнула:
— Что они надумали?
— Успокойся, милая, — проговорила Анна Петровна. — Они только постреляют мимо ушей танцующих.
Танцоры носились по кругу с быстротой молнии. Барисбий и Мурзакула палили из наганов. С замиранием сердца Фатима следила за этой дикой игрой. Она заметила, что ее муж, вместо того чтобы стрелять в воздух, мимо уха Карабашева, каждый раз старательно целился в голову Аскерби. Но тот ловко увертывался и оставался невредимым.
И вдруг один из танцующих упал. Фатиме показалось, что это был Аскерби. Ужас обуял ее, и она, не помня ничего, выбежала из зала, понеслась в парк. Анна Петровна последовала за ней.
Посреди площадки лежал Абреков, тяжело раненный в голову. Фердаус, припадая к его груди и обливаясь слезами, отчаянно причитала:
— Несчастный Таго! Зачем мы пришли сюда?
Мурзакула, оправдываясь перед стариками, твердил:
— Не хотел я этого… Не знаю, как получилось…
— Всякое бывает, — сказал в защиту тестя Дудов. — Помните, как во время танца был убит князь Алиев? Тоже нечаянно.
Оглянувшись, он увидел Фатиму, стоявшую у помоста, хотя адатом ей строго запрещалось появляться среди мужчин. Ее лицо было мертвенно бледное, а взгляд тянулся к Аскерби.
— Ты зачем здесь, бесстыдница? — прохрипел Барисбий, схватив жену за руку. — Опозорить меня решила?
У Фатимы подкосились ноги, и она едва не упала. Баксанук подхватил ее и понес к дому.
Анна Петровна подошла к мужу, спросила гневно:
— Зачем ты это сделал?
— Нечаянно я, понимаешь? — Мурзакула развел руками.
— Не верю! — бросила Анна Петровна.
Глядя на парня, лежавшего с простреленной головой на горячих камнях, Матяш никак не мог понять, во имя чего Мурзакула учинил эту расправу.
На площадку приковыляла игуменья. Указав посохом на Абрекова, спросила Фердаус:
— Кто он?
— Мой брат, — ответила, рыдая, Фердаус.
— Ишь ты, — буркнула игуменья и взглянула на Мурзакулу. — Надо бы в больницу его ко мне отвезти.
Мурзакула приказал Карабашеву подать мягкую, рессорную линейку. Вскоре Абрекова увезли в монастырь.
Старики и молодежь, не желая дольше оставаться на гулянье, молча покинули двор князя. Парк опустел.
Фатима лежала в спальне на постели. Анна Петровна прикладывала к ее груди мокрое полотенце. Давала нюхать лавровишневую настойку. Наконец Фатима открыла глаза, прошептала:
— Где Барисбий?
— В кунацкой, с гостями, — ответила Анна Петровна. — Позвать его?
— Нет, нет, я не хочу его видеть, — простонала Фатима.
— Ну, поспи, поспи, милая! — ласково сказала Анна Петровна. — А я пойду, — Она вышла из спальни, тихо прикрыла дверь.
Через несколько минут в спальню заглянул Исмаил.
— Заходи, заходи! — сказала Фатима.
Исмаил подошел к ней.
— Тебе плохо, Фатя?
— Нет, карнаш[650] все уже прошло. — Фатима приподнялась, заглянула в глаза брата. — Скажи, ты любишь меня?
— А как же! — воскликнул Исмаил. — Очень, очень люблю! Знаешь тот водопад, что на Кобчике?
— Знаю, конечно.
— Так вот, я назвал его в твою честь «Слезы Фати». — сообщил Исмаил. — Назвал после того, как тебя выдали за Барисбия. Ты сильно тогда плакала.
Фатима погладила его черные волосы.
— Сможешь ты выполнить одну мою просьбу?
— Я все сделаю для тебя, Фатя!
Фатима протянула брату свернутый в трубочку листок бумаги.
— Отнеси это Аскерби, но так, чтобы никто не видел!
— Клянусь, все сделаю, как только Аскерби вернется из монастыря!
В спальню донесся далекий заунывный вечерний звон колоколов. Исмаил прислушался к нему, поцеловал сестру, выбежал из спальни.
Солнце уже зашло за Лысую гору[651]. Легкие сумерки медленно поднимались из долины к вершинам гор.
Исмаил с нетерпением ожидал возвращения Аскерби, то и дело бегал к озеру, на дорогу, ведущую в монастырь. Из любопытства он заглянул через окно в кунацкую, увидел Барисбия. Тот только что сделал омовение[652], стал босыми ногами на намазлык, опустился на колени и, прижав большими пальцами уши, принялся читать ашхам-намаз[653]. Исмаил глядел на него с неприязнью и думал: «Куда тебе, старый облезлый шакал, до Аскерби! Неужели ты надеешься, что Фатя когда-нибудь сможет полюбить тебя?»
К нему украдкой подошел Матяш.
— Ты что здесь делаешь? Подглядываешь? Нехорошо такими делами заниматься.
— А я не подглядываю, — ответил Исмаил. — Просто смотрю, как Барисбий молится аллаху.
Во двор въехала линейка. Это вернулся из монастыря Аскерби. Исмаил бросился к нему, вскочил на подножку линейки. Так они и доехали до конюшни. Когда Аскерби выпряг лошадей, Исмаил отдал ему записку и шепнул, широко улыбаясь:
— Это тебе, от Фати!
Ни Карабашев, ни Исмаил не заметили Баксанука, наблюдавшего за ними из-за орехового куста.
