Аля знала, что у матери на шее, скрытый воротом водолазки, длится к лопатке рваный шрам от подлой смертоносной шрапнели. В детстве, в редкие минуты, когда мать была рядом, Аля гладила пальчиком этот шрам и спрашивала:
«Тебе больно, мама?»
«Нет, дочка, уже не больно».
Ваня проснулся от странного шума. Какое-то время он лежал с закрытыми глазами. Потом медленно осмотрел комнату, будто соединяя точки пунктира. Окна были плотно зашторены, отчего пунктир сбивался и все предметы казались незнакомыми.
Откуда-то снизу слышались глухие удары о стену и крики:
– Таш-ши! Влево таш-ши! В другое лево, безбашля ты!
Потом снова что-то тяжело громыхнуло – и всё затихло.
Мучительно хотелось спать. Но сон этот был тягостным, противно сдавливал сердце, и оно расплющивалось о грудную клетку.
Стены всё еще неузнанной комнаты начали понемногу сдвигаться. Ваня не видел, но знал, что навесной балкон с ажурной решеткой поднялся, словно откидной мост, и вот сейчас замурует окно и балконную дверь.
Доктор говорил, что этот страх «иррациональный».
Какое хорошее, хрусткое слово. Разгрызть бы его, как тыквенную семечку, раздробить зубами. Вместе с самим страхом. Вместе со сжимающимися стенами. Вместе с чувством, что расплющенное сердце ударит сейчас в последний раз.
– Бабушка! Бабушка! – позвал он детским, плачущим голосом.
Елизавета Львовна вошла так быстро, будто стояла за дверью.
Она чуть раздвинула шторы, и мягкий, припылённый свет упал на безрыбный аквариум с булькающим водолазом внутри, забрался под абажур торшера, прошелся по пестрым книжным корешкам на полке и растекся по соломенно-желтому плетеному креслу.
– Как голова?
– Лучше, – ответил Ваня, хотя боль всё катила и катила свои железные составы сквозь тоннель, просверленный у него в висках.
– Ванька, хочешь, я тебя насмешу?
Он моргнул.
Бабушка убрала кружку с остывшим чаем и присела на стул:
– Это наши новые соседи шумели. Грузчики так внесли им шкаф, что тот застрял в дверях. Как влитой. Но эти остряки нашли выход – сняли у него заднюю стенку. Когда я спускалась, из квартиры через шкаф вышла девушка. Поздоровалась.
Ванька выглянул из-под пледа одним глазом.
– Какая девушка?
Бабушка усмехнулась:
– Такая же, как ты. Растрепанная, сутулится, ноги длинные, руки длинные. На локте приличная ссадина.
– Ноги длинные – это хорошо, – пробормотал Ваня.
Елизавета Львовна улыбнулась и покачала головой:
– Повеса!
По лестничной площадке плыл золотистый свет. На широком подоконнике стрельчатого окна стояли в консервных банках кактусы-подкидыши. Паук деловито чинил паутину, натянутую между колючками.
Со двора доносились звуки музыки и гулкие шлепки мяча. На чердаке ворковали растяпы-горлицы: гху-хуху, гху-хуху.
Ваня не понял, о чем его спросила девчонка из шкафа. Он не ответил и устало привалился к стене.
– А вы – наши соседи! – сообщила девчонка.
Разговаривать Наполеон не хотел. Ему нравилось сидеть здесь одному, на прохладной каменной лестнице со стертыми от времени ступенями, следить за тем, как движутся по стенам острые тени. Здесь, между тишиной квартиры и суетой улицы, коридор разных миров. И за каждой из дверей – чья-то вселенная.
Но девчонка уходить не собиралась. Она облокотилась на кованые перила и весело барабанила пальцами.
– Это вы наши соседи, – хмуро сказал Наполеон.
– А вы что, хозяева дома, что ли? – охотно подхватила девчонка.
– Нет. Хозяев дома расстреляли.
Девчонка удивленно присвистнула:
– Да ладно! Давно?
– После революции.
– А-а-а… – протянула девчонка. – Давно.
– А надо, чтоб вчера?
Девчонка смутилась:
– Да нет, почему? Вообще не надо никого расстреливать. Это я просто.
Она вытащила из кармана две маленькие бугристые лепешки.
– Пряник хочешь? Вроде шоколадный. Мать у меня сегодня в кондитера играет… Только он жесткий, кошмар. Но я щелкунчик, мне можно.
Она широко улыбнулась, показывая брекеты на крупных белых зубах.
– Зубы – чистый изумруд!
Девчонка присела ступенькой ниже Вани, вытянула ноги и вздохнула. От нее пахло мятой и чем-то простым, цветочным.
– Имя у тебя есть, сосед?
– Есть.
– Везет… И какое?
– Иван.
– Эт хорошо, – отозвалась девчонка. – А я, допустим, Аомори [19].
Ваня промолчал.
– Ну спроси, что за имя-то такое?
– Что за имя-то такое? – послушно повторил Ванька.
– Ой, и не спрашивай! – Девчонка рассмеялась пряничным ртом. – Ну это, допустим, когда человек едет первый раз на море. На поезде. И в окно смотрит. И вот за горой что-то синее заблестело. А он такой: «А! О! Мори!»
Наполеон хмыкнул:
– Море на «е» оканчивается.
Девчонка сунула надкушенный пряник обратно в карман:
– Не понимаешь ты ничего! Море вообще не оканчивается. Оно бесконечное!
Август млел от нежного, ягодного тепла. Город стал пустым и прозрачным. Стены белых домов, казалось, светились насквозь, как сухое крылышко кленового семечка.
Как всегда в такие тихие дни, Наполеон воевал в Липовом сквере.
