– У меня в голове всё перемешалось. Мы ехали с тобой по степи, и ты была как моя мама. Ты гладила меня по голове и чесала мне спину, и бранила меня. Заставляла мыться и силой отнимала рубашки, чтобы постирать. Я даже немного побаивался тебя, хотя ты и нуждалась в заботе и защите. А потом я приехал сюда, и увидел её. Она не стеснялась... ничего. То, что я не мог испытывать к тебе, я испытывал к ней. Она наигралась и бросила меня, и я хотел её ненавидеть, потому что всё это с самого начала было порочным, но это не было порочным. Это не было грязным, как я ни убеждал себя в этом, чтобы утешиться. Но я не хочу больше выбирать, понимаешь? Я хочу, чтобы это был один человек. И чтобы мне было весело с ней, и она понимала мои шутки, желала меня, но могла утешить и почесать мне спину. Не стыдила меня за слёзы, но и слушалась меня, и при этом имела своё мнение. Я не хочу, чтобы моя жена была заперта в комнатах, как в тех домах, куда мы с киром Кондой ездим по его делам. Чтобы она в конце концов не запилила меня до смерти от скуки этими внушениями о долге и ответственности... В отместку за то, что считает грязной потребностью, по которой я её тревожу и для которой купил её.
– Ты хочешь любить, и чтобы тебя любили. Ты мечтаешь о человеке, который увидит в тебе человека.
– Да. Ты, например, видишь во мне человека. Ты любишь меня, но это совсем другое. Ты... Как бы это сказать... Ты не предназначена мне, и я рад, что мы оба это понимаем, потому что иначе мы не могли бы вот так лежать. Мы бы были связаны неловкостью. Но ты мой друг.
– Я знаю. Знаешь что? Считай, что я гватре. Я лечу объятиями и почёсыванием спины.
Верделл тихо рассмеялся.
– Хорошее лекарство. Спасибо, гватре.
– Твой голос теперь пробирает до мурашек. Когда ты так смеёшься, это потрясающе. Тебе надо петь, Верделл. Теперь ты не отговоришься детским тонким голоском.
– Хо-хо-хо, – нарочно пробасил Верделл.
Аяна с улыбкой покачала головой и прижалась к нему, поправляя тёмно-серый кокон.
– Ты ведь ещё будешь расти, ты знаешь? Думаю, ты будешь размером с отца. Пальца на два подрастешь.
– И весь покроюсь чёрными волосами.
– Похоже на то.
– Вот ведь красавчик. Кира, я есть хочу. Очень. Пойдём, а?
Весь следующий день и два после него Аяна провела с Верделлом и Киматом. Она украдкой посматривала на Верделла, и ей казалось, что он, как лоза нокты, будто пробуждается после долгих зимних заморозков, или, как иссушенный стебель растения, выпрямляется после неожиданного дождя. Кимат ездил у него на шее, смеясь, и у Аяны замирало сердце, когда Верделл легка подкидывал его в воздух.
– Я, пожалуй, отвернусь, – сказала она, чувствуя, как в груди всё сжимается от страха. – Я знаю, что ты не уронишь его, но мне страшно смотреть на это.
Он лишь смеялся и подбрасывал Кимата, обхватив того ладонями, поднимая над головой, и тот тоже заливисто хохотал.
В один из следующих вечеров приехал посыльный от Шако и справился, не появлялся ли Конда. Конда не появлялся, и Аяна начала впадать в безотчётную тревогу, бродя по дому и то и дело натыкаясь на таких же встревоженных Луси, Вараделту и Арчелла, которые поддались её беспокойству.
– Кира, ты угнетаешь своими блужданиями, – сказала наконец Вараделта. – Давай я заварю тебе твоё зелье.
Золотистый настой мягко обволакивал язык, но Аяна знала, что после третьего стакана он уже не будет казаться таким приятным. Впрочем, после четвёртого становилось уже всё равно, и Аяна сидела, гладя Ишке, который восседал прямо на столе перед ней, потягивала очередной стакан и будто покачивалась на золотистых тёплых волнах.
– Чем пахнет? – спросил Верделл, заходя на кухню. – О. Я попробую?
Вараделта, окружённая мягкой золотистой вуалью, вплыла на кухню с головой сыра в руках, спугнув Ишке, который вылетел коричневой тенью в окно.
– Я смотрю, вам уже совсем хорошо, – сказала она, глядя на лежащего на столе Верделла и Аяну, подпирающую щёку ладонью.
– Это, к сожалению, выветривается, – сказала Аяна. – Я скоро снова затоскую.
– Не затоскуешь, – сказал Конда, шагая через порог кухни. – Айи...
– Пойдём-ка в сад, – сказала Вараделта, вытаскивая Верделла за рукав с кухни. – Давай, быстрее.
Дрова в очаге тихо потрескивали под решёткой. Медный заварник, начищенный и отполированный до ослепительного блеска, отражал движения и огоньки пламени снизу.
– Ты накидываешься на меня, как приливная волна. Я теряю рассудок от твоего запаха и твоих рук, – сказал Конда, не открывая глаза. – И каждый раз это немного иначе.
– Слезай со стола. Что мы творим? Ты в этой безрукавке бродил чёрт знает где.
– Я не могу, – сказал Конда, раскидывая руки. – Я чувствую себя отбивной перед тем, как её бросят на сковороду. Тащи меня сама.
– Ты смеёшься? Ты тяжеленный.
– Тогда я останусь лежать здесь.
– Конда, Айлери приезжала.
Он резко сел на столе, потом спрыгнул, натягивая штаны и оправляя рубашку.
