– Сэйнан обеспечивает себя за счёт новостей. Харвилл поручил мальчишкам найти кормилицу. Мальчик пристроен. Анвер – попечитель. Любовь моя, сердце моё, всё хорошо. Это лучше, чем площадь... Харвилл готовит к печати книгу, в которой кир очищал совесть, жертвуя сиротам. Понимаешь, к чему я веду?
– И это сработает?!
– Харвилл владеет словом. Муки при расставании с кровно заработанным золотом... Для некоторых нет ничего тяжелее. Вряд ли мы увидим изменения скоро, но, знаешь, иногда достаточно подтолкнуть маятник.
– Столько всего происходит... Конда, а мы справимся с таким количеством дел? – Аяна прикинула, сколько людей оказалось вовлечено в то, что начиналось с двух мальчишек, и слегка встревожилась.
– Ну, мы же не одни, – пожал плечами Конда. – С нами люди, которые работают за идею. Золото лишь позволяет им не думать о выживании. Мы достаточны и гармоничны, почему бы не распространить это немного за пределы спальни? М? Мне нравится, когда ты улыбаешься. Это вдохновляет и окрыляет меня, и восстанавливает силы, а когда я смотрю на Кимо, то переполняюсь гордостью и восторгом.
Дождь закончился, тучи ушли ещё дальше к горизонту, унося молнии за край видимого мира, в сторону заката и долины. Мелодия флейты, тревожная, рваная и сбивчивая, кидалась в открытое окно, будто кто-то неловкими взмахами рук пытался поймать легкого зеленоглазого иррео, подхваченного потоком ветра, и перемежалась с бранью Лойки на трёх языках.
– Она сегодня побила Верделла фальшивым... Вырвала из штанов мешочек и отхлестала по лицу, – сказала Аяна, прислушиваясь. – Конда, что они творят?
– Ну, не всем же быть такими приторно слащавыми, как мы с тобой. Мы даже не ссоримся, – хмыкнул Конда. – Будь мы героями пьесы, зрители от скуки уже зевали бы.
– Я могу поссориться с тобой. Опять. Если будет нужно.
– Это может сойти за правду только перед пьяненькими камьерами, – рассмеялся Конда. – У тебя в глазах безбрежное море, когда ты смотришь на меня. А потом оно накидывается и тащит меня, не щадя, шваркая об камни, шипя пенными бурунами, опустошая, а после – возвращая к жизни.
– Это было всего один раз... Я же не думала, что галька оставит на тебе такие следы... Долго ты будешь мне припоминать это?
– Всегда, любовь моя. Но ты можешь вылечить меня, гватре. К счастью, эти мои душевные раны легко излечиваются внешним воздействием. Осмотри-ка меня хорошенько, может, ты найдёшь, к чему приложить чудо исцеления, а?
– Кира! Где Лойка?!
Аяна, не вставая из-за стола, молча ткнула пальцем в потолок.
– Верни!!!
– Опять?! – безнадёжно свела брови Вараделта.
Парадная дверь хлопнула, а немного погодя – второй раз.
– Она с кочергой, – предупредила Луси, которая зашла на кухню, оглядываясь.
– Он на лошади. Она не догонит. Когда это закончится?!
– Они застряли в каком-то бесконечном кружении, – сказала Вараделта. – Как твой дракон на вышивке, который держит себя за хвост. Может, ты этой вышивкой предсказала их судьбу?
– Ну вот ещё, – поморщилась Аяна. – Я смотрела на кольцо Конды, и подумала, а вдруг это не стрела, которая тычется сама себе в оперение, а вот такой упрощённый дракон? На родовых печатях старых домов многое упрощено до символов.
– Ну у тебя и воображение, – хмыкнула Вараделта. – Видеть то, чего там и близко нет.
– О, это я умею, – вздохнула Аяна.
Дверь снова грохнула, и послышалось свирепое топанье по ступенькам.
– Там Лойка с кочергой, – сказал Конда, спускаясь по лестнице. – Пересчитайте ножи. Сначала оторвала пришитый мешочек, потом схватится за столовый нож, и... – Он сделал движение рукой, и Аяна удручённо взглянула на него. – Мало ли.
– Когда ты уезжаешь?
– В обед. Проводишь меня?
Аяна стояла, глядя на него, и в носу щипало.
– Конечно.
Ташта бодрой рысцой бежал по обочине дороги. Кестан красовался, изгибая шею, и рощи олли тянулись по бокам дороги, сменяясь виноградниками и полями, на которых то тут, то там торчали небольшие коробочки сторожевых домиков.
– Ну всё, – сказал Конда, махнув рукой Арчеллу, который спешил из трактира им навстречу. – Приехали. Подожди тут. Сейчас приду.
Аяна кивнула, оборачиваясь на Ордалл, лежащий внизу, в прогревающемся майском воздухе, цветущий, похожий на детские кубики, вываленные на складки огромной зелёной кровати между двух гигантских серых подушек.
– Всё, я договорился, – сказал Конда, возвращаясь. – Пойдём, я покажу тебе одно место, откуда открывается совершенно потрясающий вид. Чтобы тебе было о чём вспомнить, пока меня не будет.
Тропинка петляла по склону между камней, спускаясь к постоялому двору, конюшням и огромному каретному сараю. Аяна шла, потирая лопатки, слегка сбитые об большой тёплый валун.
– Конда, если бы мы были героями пьесы, её бы никогда не пропустили на сцену, – сказала она, заправляя рубаху в штаны. – Такую книгу никогда бы не напечатали. Это немыслимо!
