Екатерина Михайловна застегнула пальто, поправила шляпу, шарфик на шее, но медлила уходить.
— Идея? — догадался отец.
— Не знаю, — колебалась Екатерина Михайловна. — Впрочем, да. Володя, ведь я тоже секретарь комсомольского бюро у нас в цеху. Мы с тобой товарищи по работе. А знаешь что… приходи к нам в сборочный цех. Надо тебе наших комсомольцев увидеть.
— Вот и начало, Владимир! — сказал отец.
Он закрыл за Екатериной Михайловной дверь и вернулся к Володе. Володя готовил урок. Павел Афанасьевич молча стоял у стола, курил и, глядя через плечо сына в тетрадку, следил за алгебраическими вычислениями.
Володя поднял голову:
— Опять забеспокоился, хорошо ли учусь?
— Нет. Спокоен.
— Значит, думаешь, — улыбнулся Володя. — О чем?
— О том, что хорошее дело нынче нам подсказали, — ответил Павел Афанасьевич. — Давно пора, Новиков, твоему сыну в цеху побывать.
Приглашая Володю в цех, чтобы познакомить его с комсомольцами, Екатерина Михайловна подумала прежде всего о молодежном комплекте Грачева и, конечно, о Пете Брунове.
После испытания механической скалки Брунов стал известен всем сменам огромного сборочного цеха. Вскоре его узнал весь завод.
В августе Петя вернулся из отпуска.
В первый же вечер приезда, забросив чемодан и мешок с деревенскими гостинцами в общежитие, Петя сразу пошел на завод. И, едва вступил в цех, где безостановочно стучали станки, плыли конвейеры, бежали, тренькая, электрокары, едва услышал шум цеха, увидел людей и всю привычную обстановку завода, почувствовал, как соскучился о работе, товарищах и заводской жизни.
Он хорошо отдохнул и был полон сил.
Работала как раз его смена.
Петя долго стоял у своего станка, по-новому к нему приглядываясь. Его так и подмывало скорее начать работу. Какие-то очень простые и в то же время важные мысли о работе приходили ему в голову. Например, Петя понял, что полуфабрикаты для сборки подаются неверно, и представил, как нужно их раскладывать, чтобы сэкономить время сборщика. Сейчас, со стороны, он видел все свои движения у станка и по-новому их рассчитал. Пете казалось: он готов работать обдуманнее прежнего.
— Петруша! Здорово, сынок! — раздался над его ухом громкий голос, и широкая рука легла на плечо.
Он обернулся и увидел Дементьева. Хотя секретарь партбюро и сам был не стар, всех молодых парней и девчат он называл сынками и дочками.
— Заскучал? — спросил Дементьев, кивком указывая на станок и щуря близорукие глаза.
— Соскучился, Сергей Ильич!
— Идем. Поговорить надо, Петя.
Они пришли в красный уголок, и Дементьев, все так же ласково щуря на Петю глаза, спросил:
— Что мать? Справляется с жизнью?
Он помнил и знал все обстоятельства жизни сотен рабочих своего цеха! Он помнил, что Петя вырос без отца (отец Пети погиб во время войны), что у него трое братьев и младший, Костенька, зовет его «папаня Петя».
Петя любил рассказывать Сергею Ильичу о доме. Так, наверное, с задумчивой улыбкой слушал бы его рассказы отец.
— Страна за мир борется. А ты, Петя, как думаешь?
— Буду бороться! С этой мыслью и на завод приехал.
— По-бруновски сказано! Другого слова я от тебя и не ждал, — промолвил, любуясь Петей, Дементьев. — Становись на вахту мира, сынок!
…Петя так устал за этот длинный день, который начался еще в деревне у матери, что, придя в общежитие, сразу лег и, едва положив голову на подушку, тут же уснул.
Утром его разбудил тихий шепот. Ребята собирались на работу.
— Алеша! Никита! Я с вами, — сказал Петя товарищам.
Он вскочил, окатился в умывальной холодной водой — вчерашней усталости как не бывало.
Он выложил на стол деревенскую снедь — пироги, мед, лепешки:
— Заправляйтесь, ребята!
Встал и дядя Миша и вместе с ребятами сел пить чай.
Дядя Миша работал сменщиком Пети, он был старостой комнаты и старшим по возрасту — ему было лет сорок. Семья и дом дяди Миши погибли во время войны от бомбежки.
У него ничего не осталось, кроме завода да койки в общежитии, отгороженной от молодых ребят шкафом.
— Позавтракать, что ли, с вами зараз? — сказал дядя Миша, покосившись на Петю. — Плесните маленько чайку. Весь небось не сопьете?
— Ешьте вволю! Мать на всю нашу комнату гостинцев прислала. Всех велела досыта накормить, — радушно угощал Петя товарищей.
— Угадал, дядя Миша! То-то встал рано, — засмеялся Алеша.
Дядя Миша, крякнув, взялся за пирог. Он ел и исподлобья поглядывал на Петю.
— К празднику вырядился? — ворчливо спросил дядя Миша, заметив на Пете новый костюм.
Сам он, скупясь, надевал на завод бросовую одежонку.
— К празднику. На вахту мира, дядя Миша, готовлюсь встать.
— Вахта мира? — молча выпив три кружки чаю с медом, снова заговорил дядя Миша. — А разница в чем? Вахта не вахта — стой каждый день за станком восемь часов да собирай шины. Разница, спрашиваю, какая?
Он удивительно умел прикидываться простачком, и тогда его голубые, глубоко посаженные под растрепанными бровями глаза становились бесцветными, а лицо принимало бестолковый, непонимающий вид.
— Не тебе бы спрашивать, дядя Миша! Скоро в тебе сердце уснуло. Сторонкой идёшь. Сторонний ты человек, дядя Миша.
