— У меня об учителях было идеальное представление, особенно если по книжкам да газетам судить, — словно поддразнивая ее, говорил капитан. — А вы уж очень обыкновенная личность. Сказались бы домашней хозяйкой, никто не осудит…
Определенно, он над ней издевался!
— На войне из солдат в капитаны выучивались, да еще и награды за боевые подвиги выслуживали, — продолжал он, намекая, как видно, на себя. — А вас послушать — прескучнейшее дело учительствовать. Кругозора вам не хватает, вот что! Идейной базы, — сказал он по-солдатски прямо, а сам поглядывал на нее с интересом. — Даю вам совет. Сходите. Потопайте по раскаленной и залитой кровью священной земле своими изнеженными ножками, и ваш убийственный покой навечно из характера выветрится. Что за жизнь, когда не охота ничего добиваться? Что за жизнь?! Подъема в вас нет, а ведь еще молодая!
Он взял ее за пухлый в ямочках локоть и уговаривал:
— Слезайте. Там воздух насквозь патриотизмом пропитан!
Гликерия Павловна настороженно от него отстранилась, на всякий случай сказав:
— Вы не думайте… я ведь замужем.
Он шлепнул ладонью по колену и с краской в лице чуть не на всю палубу крикнул:
— Вот ведь до чего обмещанилась!
После этого он с вызывающим видом приложил к фуражке два пальца:
— Прощайте, товарищ учительница, хоть и не похожи вы на учительницу! Желаю вам набираться здоровья.
Ничто не могло больше задеть Гликерию Павловну, как пожелание набираться здоровья! Значит, ни на что не способна, ничего за душой. Ну, капитан! Ну и ну! Наговорил с три короба, разобидел и след простыл.
А ты сиди на палубе, дыши свежим воздухом!
Вдруг Гликерия Павловна почувствовала, что у нее нет никакого желания продолжать оздоровительную поездку на теплоходе по Волге. Первое сентября на носу, а она прохлаждается.
«Врете вы, что я человек успокоенный, от слова „покойник“! — гневно спорила она с капитаном. — Ему, видите ли, идеальными учителя представлялись, разочаровался он в них, оттого что я, по простоте, сомнениями с ним поделилась. А с кем поделиться! От Ивана Арсеньевича одно слышишь: не порти, душенька, нервы. В учительской не каждому откроешься: стыдно. Нет, надо капитану доказать! Нет, так оставить нельзя! Мещанкой обозвал, слыхали? А я почем знаю, с какой он целью ведет агитацию, человек незнакомый, напористый… Разочаровался, а я виновата? Ну уж нет!»
И кто бы поверил, что Гликерия Павловна, совершавшая первое путешествие за всю свою жизнь, добрейшая Гликерия Павловна, которая в свои тридцать пять лет страдала одышкой, ревматизмом и до последнего дня из-за недугов, но главным образом из-за лености характера не утруждала головы большими раздумьями, — кто бы поверил, что, расставшись с капитаном, она покусала каемку платочка, повздыхала и, уложив вещи в чемодан, взяла и сошла с теплохода! Возможно, она вернулась бы в свою каюту раньше, чем теплоход отчалит от пристани, если бы, поднявшись на набережную, вдоль которой качались на ветру молодые, гибкие тополя, почти тут же не встретила капитана.
Он курил и, щуря от солнца глаза, смотрел на Волгу — там, против набережной, лежал песчаный остров.
— Здесь мы высадились осенью и переправились через Волгу, — заговорил он, почти не взглянув на нее. — По Волге шло «сало». Была ночь. Они освещали нас ракетами и обстреливали.
Гликерия Павловна молчала. Вдруг она перестала сердиться на капитана, чувствуя какую-то перед ним робость.
— А вы решили остаться? — словно сейчас только догадался капитан, — Не ждал такой прыти! Давайте ваш чемоданчик. Сдадим на хранение.
Они оставили чемоданы в гостинице, где капитан с трудом и криком добился для них обоих на одну ночь пристанища.
— Поведу вас к дому Павлова, — сказал он.
…Это был обыкновенный, восстановленный после войны дом, в котором сейчас жили, люди; на окнах стояли цветы.
Гликерия Павловна увидела выщербленную пулями стену и надпись: «Этот дом отстоял гвардии сержант Яков Федотович Павлов». Холодок пробежал у нее по спине. Она обошла дом и на другой стене прочитала новую надпись: «Здесь стояли насмерть гвардейцы за Родину!»
— И вы здесь сражались? — несмело спросила Гликерия Павловна.
— Нет, — ответил капитан.
Гликерия Павловна заметила — шрам на его верхней губе побелел и резко выделялся на темном загаре лица.
— Идемте! — приказал он и повел Гликерию Павловну дальше.
Было так знойно, что даже с Волги, загороженной у берега дебаркадерами и судами, не веяло прохладой. Пот ручьями стекал по лицу бедной Гликерии Павловны; она, запыхавшись, семенила ногами, боясь отстать от капитана, крупно шагавшего впереди.
— Поедем на Мамаев курган. — Капитан бросил взгляд на Гликерию Павловну, увидел ее пунцово-красное, обожженное солнцем лицо в грязных подтеках пота, прилипшие к вискам пряди волос, полуоткрытый от усталости рот и решил: — Но сначала отдохнем, пожалуй…
Наконец-то он ее пожалел!
Они пришли в кафе. Гликерия Павловна отдохнула, напилась ячменного кофе и воды с сиропом и решительно заявила:
— Я готова. Идемте!
— А ведь я испугался, когда на набережной увидел вас с чемоданом, — признался он.
