— Сам подбил, да и струсил! — упрекнула она. Он все больше нравился Гликерии Павловне. Кажется, он не презирает теперь ее за отсталость.
К Мамаеву кургану поехали на такси. Машина, пересекая одну за другой улицы, вылетела на просторное, прямое шоссе и понеслась мимо школ, пустырей, строек, одетых в леса, мимо обнесенных заборами свалок битого камня и щебня, мимо белых домиков с золотыми подсолнечниками у окон.
У переезда через железнодорожную линию машина остановилась. Там, за линией железной дороги, позади города, стоял Мамаев курган. Склоны его были широки и пологи и поросли кустиками колючей степной травы.
Вечерело. Пахло полынью.
— Поглядите, — сказал капитан, подбирая с земли небольшой кусочек заржавленной стали. — Осколок снаряда.
Гликерия Павловна и сама теперь видела такие осколки, валявшиеся по бокам узкой тропинки, которой они поднимались наверх.
— Степь была ими усыпана сплошь, — продолжал капитан. — Убирают, а начисто никак не убрать.
И вот они поднялись на Мамаев курган. Курган был просторен, пуст, открыт ветрам. Вечернее небо широко раскинулось над ним.
Гликерия Павловна шла следом за капитаном, минуя глубокие песчаные ямы. Их было много, этих ям; над некоторыми рос негустой, низкий кустарник с посеревшими от пыли листьями.
— Воронки от бомб, — сказал капитан.
Снова зябкая дрожь пробежала по спине Гликерии Павловны. «Здесь насмерть стояли гвардейцы…»
Она оглянулась. Кругом голая степь. Солнце зашло. Позади кургана небо горело багряно-красным заревом.
А на востоке далеко растянулся переливающийся вечерними огнями город. Трубы заводов поднимались к небу, как зажженные свечи. Подернутая сизым туманом Волга огибала город, обнимала его.
— Дальше, дальше! — торопил капитан.
Они перелезали через рвы, перепрыгивали овражки, полузасыпанные траншеи, огибали воронки; иногда капитан останавливался и глядел по сторонам, словно что-то припоминая, и наконец вывел Гликерию Павловну к обрывистому склону, откуда город был еще виднее и ближе, и здесь, остановившись над неглубокой впадиной, сказал:
— Смотрите!
— Что? — не поняла Гликерия Павловна.
— Мой окоп.
Небо темнело. Со стороны степи, из-за кургана, повеял ветер. Крепче запахло полынью.
Капитан нагнулся и насыпал в платок горсть рыжеватой песчаной земли из окопа.
— Когда лежал здесь, думал: буду жив, хоть с края света приеду за ней. Через семь лет собрался. Сыну передам… А вы что делаете?
Гликерия Павловна вынула из сумки свой грязный от пыли платочек и тоже завязала в него горсть земли, с Мамаева кургана:
— Ребятам покажу.
Они возвращались домой почти ночью. Тьма по-южному, внезапно и быстро, завесила дорогу и степь. Гликерия Павловна спотыкалась от усталости. Насыпавшийся в туфли песок нестерпимо жег ноги. Горло пересохло от пыли. Мучила жажда. Она насилу доплелась до койки в гостинице, едва закрыла глаза — багровый пожар заката, степь, просторный и печальный курган, изрытая земля, окопчик на склоне предстали перед ней, и она подумала: «Прожила бы и не видела, разве можно?»
…Гликерия Павловна любила поспать, поэтому, когда утром соседка по койке пыталась ее разбудить, она, натянув на голову простыню, отвернулась к стене, собираясь подремать еще часик.
— Вас военный спрашивает, — сказала соседка.
— Где он? Батюшки! — испугалась Гликерия Павловна. — Милая! Голубушка! Бегите за ним! Остановите!
После вчерашних походов у нее распухли ноги, ломило спину и плечи, и будь она дома, лежала бы без сил на диване, а сейчас с такой живостью собралась, что сама себе удивилась.
— Идемте скорей! — приказал капитан.
Она уже привыкла к тому, что он тороплив и безжалостно к ней невнимателен.
— Слышали? — говорил капитан, почти бегом спускаясь к реке. — Здесь будет строиться гидроэлектростанция. Постановление правительства.
Уже сидя в глиссере, который, взбивая носом шумный фонтан брызг и пены, летел вдоль берега, Гликерия Павловна поняла, что произошло и куда они едут.
В глиссере, кроме капитана, было еще трое людей. Они говорили о строительстве, о том, как изменится край, а Гликерия Павловна, сидя рядом с рулевым и обеими руками держа шляпу, чтоб не снесло ветром, молчала и слушала.
Город протянулся на несколько верст. У подножия его раскинулась вольная, могучая Волга.
Глиссер зарывался носом в голубые невысокие волны, пенистые гребешки усеяли реку, словно белые хлопья снега, — то блеснут серебром на солнце, то растают. Вода бьется о борта глиссера, ветер сеет в лицо холодный дождь мелких брызг. Вокруг простор. Вода, вода!
— Да разве остановишь, разве ее повернешь? — спросила Гликерия Павловна, когда глиссер причалил к крохотной пристани за городом.
Там, над рекою, поднималась крутая стена высокого берега с обнаженными красноватыми и золотистыми пластами почвы.
Невдалеке, на мысу, в грустном одиночестве, стоял тоненький пирамидальный тополь. Берег был гол. Голая степь тянулась за берегом, а над Заволжьем, за узенькой полоской прибрежных ракит, висело густое серое марево — пыль от песков.
И вдруг Гликерия Павловна поняла — уходит, утекает вода от этих иссушенных, пустых берегов с потрескавшейся землей…
