— Я знаю, кто это, — перестав ходить, он упал обратно на диван и, на этот раз, почти полностью закрыл лицо руками, отчего доносящийся из-под них голос звучал глухо и невнятно: — Никогда не думал, что буду скучать по предсказуемым женщинам.
Несмотря на слова, это был скорее комплимент, чем оскорбление. Ну, или я предпочла его так трактовать. И погладила бедного демона по плечу, собираясь сказать, что в будущем обязательно постараюсь стать настолько предсказуемой, что он сам запросит пощады, но тут в коридоре раздались знакомы шаркающие шаги.
А затем в гостиную зашёл и сам мистер Ролен-старший, с пакетом в руках. Обычным таким, прозрачным пищевым пакетом, но судя по тому, как тот был прижат к груди, содержимое обычным вовсе не было. Впрочем, возможность ознакомиться с ним представилась мне в самое ближайшее время.
Я одарила внимательным взглядом опустившийся мне на колени свёрток и подняла глаза, чтобы уточнить, верно ли поняла, но мужчина уже отвернулся, направляясь к любимому, видимо, креслу. А Гейб уже заинтересованно дышал едва ли не в ухо, безмолвно поторапливая.
То, что внутри находятся какие-то документы, можно было понять и так, но лишь аккуратно вытащив их, я смогла разобрать, какие именно. Под красной, потемневшей от времени и с обтрепавшимися краями, обложкой скрывался комсомольский билет. Под синей, чуть более хорошо сохранившейся — студенческий. Ну, вот и познакомились, Михаил Семёнович. Даже фамилия оказалась созвучна, почти до смешения, в письменном виде так точно — Ролин. С фотографий же, не слишком чётких, выцветших от времени, смотрел молодой человек, почти мальчик, в котором, при наличии фантазии, можно было углядеть сходство с внуком.
А ещё теперь не оставалось ни малейших сомнений, что мужчина напротив некогда был выходцем того же мира, что и я.
— Но как? — недовольно повторив его же вопрос, спросила я, нехотя оторвавшись от документов, которые тут же забрал для более тщательного изучения Гейб. — То есть почему? То есть, вы переместились сюда сами, и тело и душа, — тогда как моё бренное вместилище осталось в вагоне метро. И хорошо, если его заняла Диметрис, а не кремировали за государственный счёт, потому как едва ли кому-то было до меня дело.
— Если я знал, Наденька. Если бы я знал.
Его глаза смотрели не менее ласково, чем звучал голос, и я непроизвольно закусила губу. Звал ли меня кто-нибудь так? Сомневаюсь. Разве что всё та же соседка, когда в очередной раз приходила просить снять дурного кота. Но той от меня хотя бы польза была.
С другой стороны, я понимала, кем являлась сейчас — приветом из прошлого, настолько далёкого, что уже и не понять, существовало ли оно на самом деле или это происки ухудшающейся памяти, а то и расшалившейся фантазии. Наверное, и документы хранились не потому, что он всё ещё надеялся однажды вернуться, а лишь затем, чтобы в минуты, когда кажется, что ты это всё придумал и не было никогда никакого другого мира, посмотреть на них, подержать в руках, осознать реальность воспоминаний.
У меня же была только картина, которую я пока так и не решилась забрать у Лисёнка.
Для продолжения разговора мы переместились на кухню, пить ароматный чай с листочками смородины из того самого садика, и есть твердоватые, но всё равно вкусные сухари.
Любопытство мучило и трясло изнутри, но я не позволяла ему взять верх, дав пожилому мужчине возможность самому решать, когда он будет готов рассказать собственную историю. А когда он всё же заговорил, стиснула обеими руками кружку, почему-то волнуясь больше, чем говорила сама, и уж точно больше, чем Гейб, слушающий предельно внимательно, но без излишних эмоций.
Не знаю, чего между нашими «приключениями» было больше — сходств или различий. Пожалуй, хватало и того, и другого. В его попадании тоже был виновен транспорт, только не метро, которого тогда в нашем городе и в планах не было, а трамвай. Побитый временем вагончик семнадцатого маршрута, это он помнил до сих пор. И то, как молодой студент лечебного факультета, возвращаясь зимним вечером с занятий, придремал на сиденье у окна, а проснулся на конечной остановке другого города и другого мира. С собой были лишь лекции, пишущие принадлежности, да документы с деньгами, которым здесь была грош цена.
Только сейчас я в полной мере осознавала, насколько мне повезло. Со всем, начиная от времени года и заканчивая тем, что не пришлось устраиваться жизнь с нуля, достаточно были притвориться той, чьё тело заняла. У Михаила Семёновича единственным везением можно было назвать подходящую форму одежды (ведь переместиться из лета в зиму было и вовсе равносильно смерти) да и то, с натяжкой.
