Надежды нет полностью

Поигрался с котом, ну как поигрался. Он просто лежал и смотрел на меня стеклянными глазами, а я его гладил. Стало немного легче, но точно недостаточно, чтобы прийти в себя и наполовину. Прошлое накатывается тяжелым валуном на душу реки, и нет мне прощения за ошибки, что причинили ей боль, а от того и я страдаю и вижу их, чувствую и слышу теперь каждую ночь, проклятую вами, потому что я выжил. Один выжил.

[Запись 4. 14:56]

Крышняк поехал совсем и окончательно. За стенами копошатся мыши, а за дверью топчутся жители. Либо им плевать на свет, и они просто игрались со мной, нагоняя ужаса и отчаяния от моего безвыходного положения, либо обозлились твари ядерного пожарища за совершенные мной ошибки, потому что я Выжил.

[Запись 5. 18:13]

Хочу пить. Пить. Пить. Пить. Пить. Пить. Кот не сходит с лежанки, а просто смотрит на меня, не моргая. Устало животное, вот и все. Хочу пить. Ужасно мучает жажда. Я слышу их, они за воротами и тоже хотят и есть, и пить. Мою кровь, плоть, мясо и разум.

Дима чувствовал себя скверно, и это мягко сказать. Человек на грани осознанного безрассудства пытается отрицать тот факт, что он не в себе, однако принимает это, иначе быть не может. Навязчивые мысли проникали глубоко в кору разума и говорили, что нужно закончить все мучения черным и грязным путем отчаянного самоубиения, пока они не переросли в нечто большее, но куда еще хуже? Что-то держало его в этом бренном мире, уничтоженном человеком, на тонкой нити, которая вот-вот лопнет под тяжестью груза души. Кому нужно, чтобы никому неизвестный и ни на что не способный человечишка без громкого имени выжил? Богу или судьбе? Или о нем просто все забыли, и поэтому он еще дышит и страдает?

Ветер шептал тысячью голосов в щелях между досок уставшего от собственного долго и томительного существования гаража. Голоса нашептывали идеи, мысли, говорили с ним, напоминали о минувших днях и в голове сумасшедшего, покинутого всеми Димы. Пустошь в сознании – пустошь в мире. Он один, и нет ради кого или во имя кого жить, но несмотря на все он дышал скисшим воздухом ради ничего. А не смысл ли в этом, чтобы быть просто?

Красный уголек выстрелил из печи ярким метеором, вспыхнул на миг оранжевым язычком пламени и в секунду погас. Дима увидел в нем зарождение, кульминацию и затишье жизни. Каждый родился тусклым и похожим на других, в полете долгих, насыщенных лет он разгорается в уникальную, единственную в мире комету, и каждый по окончанию своего пути затухал, когда коснулся земли. В жизни нет падений, есть снижения, пируэты и взлеты, а падение – конец, смерть.

В ворота поскреблись острым, загнутым когтем, и Дима вышел из мысленного оцепенения и довольно бодро подскочил к смотровой щели, выглянул в вырез в листе фанеры: три жителя стояли и глупо устремили взгляды в отблескивающие в белом свете листы прожженного коррозией металла. Что являлось источником света, неясно, будто над кронами склонившихся к земле под давление ударной волны деревьев подвесили невидимый прожектор с мощностью сравнимой с луной. Жители бесстрастно повернули безликие головы в его сторону и так же глупо смотрели уже на Диму. Они не шевелились, не качались на порывистом ветру, а просто разъедали душу немым взглядом. Кажется, они стали понимать его чувства, может, и до этого понимали. От них веяло мертвенной тоской и крайней печалью. Тоска. Одиночество. Страдания.

День одиннадцатый…

Сил не оставалось, будто он уже неделю испепелялся под безжалостным солнцем сотни пустынь. Воды нет. Кот все так же лежал неподвижно, мутными глазами наблюдая за движениями хозяина. Тоже хочет пить. Абсурдность происходящего Дима осознавал и при том трезво, но не было ни сил, ни желания отделить реальность от психических видений. Всю ночь он не спал, а находился в состоянии глубокого отрицания, сверля взглядом заплесневевший потолок.