Я сошел с ума и сейчас лежу в больнице, в палате со стенами, обитыми мягким поролоном. Не по силу мне принять тот факт, что все близкие и родные мне люди просто погибли от какой-то, никак невозможной ядерной войны. Нет никаких сотрясающих землю нашу грешную и проклятую, покинутую Богом взрывов, нет радиации и жара от обгоревших тел моих любимых родителей, лучших друзей и бросившей меня Ксюши, нет и не было никогда страшных, но действительно близких по душе жителей. Это все мои приступы, вышедшие за грань собственного принятия. Из-за них ушла Ксюша, но я ее винить не могу, она права. Такого, как я невозможно любить и терпеть. Я никогда не был достоин ее. Я не заслуживал и крупицы ее внимания! Но она сжалилась… да, все это время она находилась рядом и поддерживала исключительно из-за жалости.
Спустя несколько минут раздумий в полнейшей тишине разума он наконец нашел в себе силы встать и подойти к старому, заваленному различным барахлом шкафу, где висело на дверце помутневшее от времени, пыли и сырости зеркало. Из-под белой, плотной ткани, выглядывало оно. Дима спросил кусок пыльной тряпки и чихнул: на него уставился побитый бессонными ночами мужик с отчетливой двухнедельной щетиной. Он удивленно посмотрел на свое отражение и внимательно вгляделся.
Как же время и события, разыгранные лихой жизнью, быстро меняют нас. Вот словно вчера я еще был ребенком, играл с деревенскими ребятами в мяч, а вот мне уже скоро 20 лет. А когда? И имеет ли вообще значение? Вся жизнь у меня еще впереди, живи и живи! Но я единственный выживший этой проклятой деревни и теперь даже не знаю, что делать дальше. Имеет ли хоть какой-то смысл моего дальнейшего прибывания здесь? Как она могла это любить?
Дима коснулся засаленных волос и скривился от того, какие они стали липкие, и неприятного осознания, сколько он уже не мылся. Только сейчас почувствовался исходящий от него режущий глаза смрад: пот, гниль, смешанные с запахом копченного сала. Гниль? Гнилью пахло не от него. Тягучая и сладкая вонь стояла во всем гараже.
Я и раньше не был писанным красавцем, а сейчас и вовсе. Жалость. Только ее вижу в себе. Только жалость и стыд, и ничего больше. С такими обычно из-за денег или важного положения в обществе, но самая красивая и изумительно прекрасная девушка всего университета, нет! Даже города, страны, всей планеты! Смогла полюбить это отродье?
На глазах выступили слезы. Со всего богатырского размаха Дима ударил по зеркалу – толстые осколки стекла впились глубоко в кожу меж костяшек, потянули и порвали ткани. Ручейки алой, опьяняющей красотой крови по разбитым пальцам, но боли он вовсе не почувствовал, только страшную и горькую обиду на самого себя, потому что он неудачник. Удар – больше осколков упало на леденеющий пол. Потому что хуже других. Удар – стекло въелось в мясо сильнее.
Потому что я никчемность, бездарность! Во мне нет ничего, что можно оценить по достоинству, я глупый болванчик, прожигающий в пустую свое бессмысленное существование! Вот оно мое чистилище – обратное, и к нему я стремился. Полное одиночество в окружении страхов. Это мой мир, мои идеалы, которые я заслужил. Нет! Я выжил, и это непросто так, я должен что-то дать миру своим гадким существованием!
Кровь капала на осколки разбитого зеркала из разбитого в мясо кулака, из разбитого жизнью и любовью сердца.
Я не был достоин. Никого и ничего. И сейчас я не достоин. Я никчемность. Я никто. Трус, отброс, неудачник. Я бы никогда с ней не заговорил – не случилось ни хорошего, ни плохого. Не нужно воротить прошлое, а нужно стать другим. Назло всем я смогу продолжить свой путь и изменюсь. Я переверну весь мир, начну с чистого листа…
День двенадцатый…
Разгоняя затхлый, полный липкой гнили воздух убежища, ворота распахнулись со страшным скрипом, похожим на вопли не упокоенных душ, бродящих по голой пустоши, некогда цветущей жизнью. Ветер еле слышно колыхал обгоревшие ветви деревьев, ставших черными, скрюченными телами погибших в этой мгновенной войне ни в чем не виноватых людей. Листы заржавевшего металла тихо шелестели и постукивали друг о друга, создавая ритмичный бой, нагоняющий тоску и одиночество. Ничего живого нет. Дима поправил марлевую маску и походный рюкзак, сделал широкий и решительный шаг вперед – высокий армейский сапог покойного отца утонул полностью в скрипящем песком черном пепле, прилипающим к кожаной подошве. Замок уверенно защелкнулся, Дима бросил короткий взгляд на часы: 8:03; поджал губы и почувствовал неприятную горечь на них. Времени более, чем достаточно для насыщенной экспедиции в опустевшую деревню.