Приободренный и убежденный, чувствуя, что не одинок, Арант вновь заткнул уши, завязал глаза, лег и запел. И вдруг понял – песнь зазвучала совсем по-другому! Обычно она летела из груди, рвалась в небо и ввысь, а сейчас вдруг наполнила тело, ушла вглубь, задрожала в каждой клеточке. Собственный голос показался совсем иным: глубоким и более могучим. Его ничто не отвлекало от святых звуков. Но когда Аранта затопил восторг, заставивший забыть обо всем на свете, по оголенной правой ягодице вдруг мазнул холодок, и в неё впилась острая боль.
От неожиданности изо рта вылетели слова, весьма далекие от песни. Стихия тут же замерла, хлынула обратно внутрь. Арант спохватился и продолжил петь, преисполнившись уверенности. Боль ощущалась еще несколько мгновений, а потом исчезла, напоследок мазнув тем же влажным холодком.
А Арант остался лежать и петь пятую песнь Мороза так красиво, как только мог. Странный заморский метод лечения действовал! Стихия выливалась из болящей точки, дух укреплялся, а вместе с ним – и тело.
То ли сыворотка получилась настолько убойная, то ли выпестованная естественным отбором живучесть сыграла свою роль, но уколы оказали на мудрецов буквально магическое действие. Я всадил им всего по одной полной дозе, а симптомы дифтерии исчезли на следующий же день! Единственным, кому не повезло болеть три дня, стал Арант. Исключительно из-за его нежелания пить каждые два-три часа. И вроде бы логично было списать такое стремительное выздоровление на песнь Мороза и порадоваться, что магия тут все-таки есть. Но ведь даже мальчик Юн Лан тоже скакал козликом уже на третий день, хотя он никаких песен не распевал. В горле от дифтерии ни следа не осталось.
От такого результата я просто обалдел. Это же какие здесь микробы были непуганые, если хватило всего одного укола и пары литров чая?!
Если восхитился даже я, что уж говорить об остальных? За племянника господин Чан кланялся до самой земли. Впечатленные мудрецы опять принялись бегать по городу. На сей раз с советом петь пятую песнь с завязанной головой и голым задом. Я, конечно, знатно повеселился, но уточнил, что петь надо не где-нибудь, а на святой земле Дома Порядка. И с тяжелым вздохом пошел готовить новую партию сыворотки из лошадиной крови. Уже в промышленном масштабе.
Спасибо хоть оборудование в снадобнице было рассчитано на массовое производство, а ювелир обеспечил сменные иглы. Народу в Дом Порядка набилось столько, что яблоку было негде упасть. Дом разделился на две части: мужскую и женскую – и каждый клочок «святой земли» занимало голопопое, ничего не видящее и не слышащее тело.
Я сбивался с ног, хотя работал лишь в закрытых, свободных от наблюдателей комнатах и молельном зале. Игл на всех не хватало – приходилось делать уколы крайне ограниченному количеству больных за раз и лишь в некоторых комнатах, чтобы не попасться.
Спустя неделю удалось ввести сыворотку почти всем пришедшим – и поток людей резко пошел на спад.
Но сделать уколы абсолютно всем, да еще так, чтобы никто ничего не заметил, не смог бы ни Будда, ни Христос, ни местный Осмомысл. Поэтому я ничуть не удивился, когда однажды вечером ко мне в снадобницу постучались.
– Секунду! – крикнул я, одним глазом следя за реакцией, а другим – за песочными часами. – Девяносто семь… Девяносто восемь… Девяносто девять…
В сыворотке образовался осадок. Я процедил её, закрыл в шкафу и пошел открывать дверь. За дверью оказались нужные для отвара цветы и травы, которые должен был принести Вольга. Правда, в дополнение к ним шли бесполезные пышные хризантемы и еще что-то незнакомое, но не менее пышное. Однако это я заметил уже потом, когда принял охапку вожделенного добра и вцепился в ромашку.
– Зачем так много?
– Здоровья тебе, Тэхон.
Вместо моего помощника пришел Арант. Он посмотрел, как я перебираю ромашки, странно скривился, но тут же стер это выражение и ласково улыбнулся.
– И вам, Арант Асеневич, – сказал я и наклонился, заглянув ему за спину. – А где Вольга?
– А зачем он тебе? – вопросом на вопрос ответил мудрец. – Или тебе потребны цветы лишь из его рук?
– Да собственно, мне всё равно. Хризантемы-то зачем? Они в состав отвара не входят. Впрочем, ладно. Сам выпью, – брякнул я и, оборвав головы у ромашек, бросил их в ближайшую корзинку.
Арант издал странный звук: то ли кряканье, то ли аханье.
– А…
– Что?
Я взглянул на него. Лицо у мудреца порядка было такое, словно его кто-то ужалил в щеку, а он постарался не подать вида. Его голубые глаза взирали на оборванные травы с изумлением и детской обидой. Я посмотрел на это перекошенное лицо, на ободранный букет в моих руках и подозрительно уточнил:
– Арант Асеневич, вы же принесли мне травы для отвара, да?
– Да-да, – закивал тот, сразу приняв очень честный вид. – Для отвара. Вольга… э… у него живот прихватило, а я мимо шел. Дай, говорю, отнесу. Вот и отнес.
Для убедительности он махнул рукавами на букет. Мой внутренний голос ошарашенно икнул.
