– Да отчего же? Очень жалко. Мы Криску всем миром подкармливаем. Кто пирога сунет, кто кусок хлеба, кто стакан молока нальет. Да она и сама приходит, просит… Народ у нас в деревне добрый, хоть и бедный, и самим порой голодно бывает. Работы никакой, в город далеко ездить… Раньше хоть автобус в город ходил, а теперь и его не стало. Так и живем, да… А в опеку мы звонили, конечно. И не один раз. Приезжали две крали раскрашенные, смотрели, как Любка живет. Да только Любка, она ж такая хитрая, сатана… Прослышала от кого-то, что опеку вызвали, да в доме прибралась, продуктов купила, два дня не пила. Жалко ведь ей пособие на ребенка терять, это ж понятно! Вот если б она не знала про опеку, тогда бы… Но разве на деревне что-то скроешь? Все равно сболтнет кто-нибудь…
– А где ваша Любка живет, не подскажете? – спросила Любовь Сергеевна и не удержалась, проговорила с досадой: – Еще и тезка моя, надо же…
– А давайте я вас провожу! Щас, только тапки другие надену… Щас… – заторопилась женщина, быстро идя к дому. – Это недалеко, только на другую улицу перейти…
Девочка на руках у Наташи вдруг тихо заплакала, вжала голову ей в плечо. И будто судорога по ней пробежала, сотрясая маленькое тельце.
– Давай я ее возьму, Наташ… – предложила Любовь Сергеевна, протягивая руки. – Ты устала, наверное!
– Нет, мам, нет… – с трудом проговорила Наташа, еще крепче прижимая к себе найденыша. – Она уже привыкла ко мне, не надо…
Дом пропащей Любки Протасовой и впрямь оказался недалеко. Хотя и домом это строение трудно было назвать. Так, халупа древняя. Кажется, пни посильнее ногой – она и развалится. И заборчик давно упал, и огород зарос бурьяном. Жалко смотреть.
– Любка, ты дома? – крикнула провожающая их селянка, взойдя на хлипкое крыльцо.
И первой толкнула дверь, вошла в дом. За ней вошли и Наташа с матерью. Любовь Сергеевна поморщилась: запах в доме был ужасающий. Но к запаху бытового запустения примешивался еще один, такой… Горестно узнаваемый. Учуяла его и женщина, проговорила испуганно:
– Вон она лежит, Любка-то, на топчане, под одеялом… Только сдается мне, что она померла… Господи, ужас какой!
Подошла осторожно к топчану, приподняла край одеяла, перекрестилась быстро:
– Точно ведь померла… И давно… Видать, потому Криска и убежала… Идемте, идемте на воздух, больно уж тошно тут стоять… Надо ведь милицию вызывать, наверное? Идемте… Телефон у вас есть? Если выйти на горку, то можно и дозвониться…
– Может, кто-то другой милицию вызовет? Нам еще домой возвращаться! – спросила Любовь Сергеевна строго. – Не одна же вы в деревне живете?
– Да найду, что уж… И правда, идите, теперь уж мы сами… И Криску мне давайте, я милиционерам ее передам. Они уж сами знают, что с ней да куда…
Женщина протянула руки, чтобы забрать ребенка у Наташи, но та в испуге от нее отступила, произнесла твердо:
– Я не отдам! Не отдам… Она не хочет… Видите, она к вам не хочет?
– Ну, мало ли чего она хочет или не хочет… Теперь уж до ее хотелок никому дела не будет. Теперь она, считай, уже детдомовская. У Любки точно никаких родственников нет. И отца у Криски отродясь не водилось. Такие вот дела, девонька…
– Я все равно не отдам… Скажи ей, мам! – почти прокричала Наташа, прижимая к себе девочку. – Не отдам, не отдам!
Потом вздохнула и прошептала жалобно:
– Пока эта милиция еще приедет… Ну как я от себя ее отрывать стану, как? Пусть она пока у нас побудет… Я сама ее донесу до дома. Ну пожалуйста, мам…
Любовь Сергеевна хотела возразить, но не смогла. Уж больно дочь смотрела на нее жалобно. Сдалась, проговорила со вздохом:
– Ладно, что ж… И в кого ты у меня уродилась такая жалостливая?.. Пусть побудет, пока решат, куда ее потом определять станут.
И, обернувшись к женщине, сказала быстро:
– Девочку мы с собой заберем. Я оставлю вам свой телефон и адрес, отдадите его милиционерам, когда приедут.
– Да мне и записать нечем и некуда… Хотя все равно мимо моего дома пойдем – там и запишем… Сейчас я только Любкиным соседям скажу, чтобы милицию вызвали. И пойдем…
Так они и вернулись домой со своей добычей. Дома найденыша накормили, отмыли в бане, причесали, постригли. Она оказалась прехорошенькой, только худой была до невозможности: ребрышки сквозь кожу просвечивали. Любовь Сергеевна только причитала, осторожно прикасаясь к ней в бане мочалкой:
– Да как же ребенка можно довести до такого состояния?.. Сердца у матери нет, прости ей, господи, грехи ее… Как же так можно, а, Наташ? Не понимаю…
– Мам, не надо… Видишь, она пугается? Наоборот, надо веселым голосом говорить, улыбаться. Теперь-то ведь все хорошо у нее будет! Она привыкнет, что все хорошо!
– Да где уж там – хорошо… Разве в детдоме хорошо? Что ты… Хотя если из двух зол выбирать…
– Так мы и не отдадим ее в детдом! Мы ее у себя оставим.
– Как это – оставим? Наверняка уж завтра за ней приедут! Все равно заберут!
– А мы не отдадим…
– Да как это, Наташ?
– А вот так! Скажем, что мы ее удочерять будем. Все равно ведь у нее никого из родных нет.
– Наташ, что ты… Такие решения вот так не принимаются, с кондачка… Да и отец будет против…
