Застолье длилось и впрямь недолго, Виктор все время демонстративно глядел на часы, сосредоточенно думал о чем-то своем. Потом проговорил решительно:
– Ну, спасибо за хлеб за соль, дорогие родственники… Нам пора ехать, извините. Кристина, идем!
Она послушно встала из-за стола, пошла быстро за ним. Даже не попрощалась. Любовь Сергеевна только вздохнула тихо, глядя ей вслед. Наташа спросила испуганно, тронув его ладонью за плечо:
– Что с тобой, Саш? Ты бледный такой… И не поел ничего… Плохо тебе, да? Болит что-то? Ты бы на воздух вышел… А я пока со стола уберу…
Ему и впрямь очень хотелось вдохнуть свежего воздуха. И неловко было перед Наташей – разнервничался, словно кисейная барышня. Улыбнулся через силу, поднялся, вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Отсюда было слышно, как на кухне о чем-то говорят Наташа с матерью, как чертыхается вполголоса Григорий Иванович. Не по душе ему этот скоропалительный визит зятя, ой не по душе…
Долго сидел, не чуя времени, подперев рукой голову и опершись локтем о колено. Со стороны казалось, наверное, думает о чем-то… Хотя мыслей никаких не было, одна досада. И даже не услышал, как Наташа вышла на крыльцо, и опомнился, когда она села рядом. Проговорила, вздохнув:
– Мама заболела, давление поднялось… Оказывается, Кристина ей нагрубить успела. Только когда, не пойму… И как я не устерегла? Жаль…
– А ты всегда ее стережешь, да?
– Ну, так получается… Неуправляемая она, все время ее в крайности кидает. Вот странно почему… Мы же ее любим… Очень любим… А она нас будто всей душой презирает. И, знаешь, я признаюсь тебе сейчас… Никому не говорила, а тебе скажу. Меня ведь ужасное чувство вины мучает, Саш! Я родителям жизнь испортила! Я настояла на том, чтобы они Кристину удочерили! Мы ее в лесу нашли, она совсем крохой была… Взяла ее на руки и больше отпускать не захотела. Ну и уговорила родителей… Я ж тогда не понимала еще ничего… Не понимала, что в такой ситуации давить на человека нельзя. Он сам должен принимать это решение, а я… Я так настаивала… Да что там говорить – я просто заставила родителей сделать этот шаг! Потому я и старалась все время с Кристиной быть, все время рядом, опекала ее каждую минуту… Она убегала из дома, а я ходила, искала… Господи, где только я ее не находила, если б ты знал… Ну да ладно, чего уж теперь об этом. Все равно я ее люблю, она моя сестра.
– А почему она убегала?
– Не знаю. Хотя мы водили ее к психологу, и он все объяснил… Что это природа у нее такая, органика особенная. Даже предлагал от нее отказаться, если нам уже невмоготу. Но мы даже об этом и не думали, что ты! Я и родителям говорила – мол, надо принять ее такой… Нашу любовь отвергающей… Ведь у нее все будто вопреки, понимаешь?
– Нет, не понимаю, Наташ. Если б меня кто-то в свое время усыновил да любил, я бы только счастлив был. Не понимаю… Ведь ты старалась, ты любила, ты все делала для нее… Выходит, ты даже свою жизнь ей посвятила, правильно?
– Выходит, что так… Должен же кто-то… В детдоме бы ей с таким трудным характером ой как тяжко пришлось.
– Это да… Это правда… А ты, значит, ее пожалела тогда, в лесу?
– А как не пожалеть? Она такая маленькая была… Испуганный грязный котенок. Я из рук ее выпустить не могла! Мне тогда пятнадцать лет было… Да и вообще, я всех детей люблю. У меня их целая детсадовская группа! Одни уходят, другие приходят…
– Ты очень добрая, Наташа. Очень добрая. В наше время это такая редкость…
Она подняла на него глаза, смотрела грустно и внимательно. Потом ответила очень тихо:
– И ты добрый, Саш… Я это чувствую. Очень добрый…
Замолчали, будто провалились в неловкость. Будто следовало еще что-то сказать, но не получалось. Он не нашел ничего лучшего, как проговорить:
– Мне ехать пора, Наташ. На работе всего на неделю отпустили. Завтра утром пойду билет на самолет куплю.
– Ну что ты, еще же есть время! – торопливо возразила она. – Поживи у нас, отдохни… Вон, мама с папой уже и привыкли к тебе, очень ты им понравился! Как папа говорит – «ко двору пришелся». Я даже однажды слышала, как он маме сказал: всегда, мол, такого сына хотел…
Он прикрыл глаза, вдохнул трудно. Почувствовал, будто кто-то нечаянно тронул струну внутри, и она отозвалась то ли тоской, то ли болью. А потом… Он и сам от себя не ожидал, что вдруг сделает это! Взял в обе руки Наташину ладонь и прижал тыльной стороной к губам, словно утонул в ней на секунду. И дышать боялся. И – стыд-то какой! – заплакать боялся…
Зачем он это сделал? И сам не знал. Шла от Наташи ему навстречу какая-то властная добрая сила. Наверное, такая сила идет к ребенку от любящей матери. Но ведь он не ребенок, он взрослый мужик…
Наташа высвободила руку, сказала неловко:
– Ну что ты, Саш… Смутил меня прям…
И снова с ним что-то случилось, будто перестал владеть собой, будто эти слова сами из него каким-то образом выскочили:
– А ты бы вышла за меня замуж, Наташ?
Сказал – и стыдно стало. И пауза опять повисла неловкая. А главное – ничего теперь не сделаешь, обратно сказанного не вернешь. Хорошо, если бы она все за шутку приняла…
