И тут же скомандовал напористо:
– Любаня, налей-ка ему сто грамм для сугреву! Чтобы не простыл! Да не наливки, а самогонки! Там, в погребе, за бочкой с огурцами бутылка припрятана… В ней еще есть немного… Я и сам бы сползал, да радикулит прихватил…
– А откуда она там взялась, интересно? И почему ты ее прячешь? – со смешливым возмущением спросила Любовь Сергеевна.
– Да не прячу я, Любань… Просто убрал, чтобы лишний раз тебя не нервировать… Чтобы давление у тебя не поднялось…
– Ишь ты, как он обо мне беспокоится! Ладно, достану сейчас…
Он стоял, слушал их легкую перебранку, наслаждался. А Наташа смотрела на него неотрывно, и он улыбнулся ей легко. Потом подошел и обнял, будто это так и надо было, будто они давно были близки и только ждали этой встречи. Потом сообразил: он же мокрый насквозь… Наверное, ей холодно… Вон она как дрожит… Или это он дрожит, аж зуб на зуб не попадает?
Отнял руки, обернулся… Наташины отец и мать стояли не двигаясь. Как будто и не дышали даже. На лицах их застыло счастливое недоумение, словно увидели сейчас невесть что… И боялись это «невесть что» сглазить неловким словом.
Первым опомнился Григорий Иванович, проговорил осторожно:
– Ладно, мать, я сам за самогонкой спущусь… А ты пока на стол накрывай к ужину. Что у тебя там нынче?
– Так борщ… И шаньги со сметаной сейчас подойдут… Сальца еще нарежу, а ты, отец, огурчиков захвати из бочки… Да не забудь!
Любовь Сергеевна говорила осторожно, переводя взгляд с его лица на лицо Наташи. Будто спрашивала: что это было такое, а? Ведь не показалось, нет?
А потом все засуетились разом. Наташа отправила его переодеваться, сама начала помогать матери накрывать на стол. Он слышал, как она сказала, идя из кухни в горницу:
– Мам, да не спрашивай меня… Перестань…
Самогонка оказалась такой убойной, что после первой же рюмки он поплыл. Григорий Иванович, глядя на него, проговорил довольно:
– Ничего-ничего… Зато не заболеешь, Сашок. Молодец, что приехал. Завтра выходной, баньку истопим, попарю тебя. А ты как? Насовсем, значит?
Он видел, как Любовь Сергеевна слегка ткнула его в бок локотком – не говори лишнего, мол. Не твое дело. Григорий Иванович крякнул, схватился за бутылку, разлил самогон по рюмкам:
– Ну, давай по второй, что ли?
– Да мне хватит, наверное… – замотал Саша испуганно головой. – Меня и так уже повело…
– Отстань от парня, Гриш! – вступилась за него Любовь Сергеевна. – У тебя рюмки по объему как стаканы! И самогонка – пятьдесят градусов! Видно же, что он не привыкши… Что непьющий совсем…
Сказала как похвалила. И придвинула к нему тарелку с борщом поближе:
– Ешь, Сашенька, ешь… Тебе сметанки еще подложить?
А он опять чуть не разревелся от всей этой доброй застольной интонации. Будто скучал по дорогой простоте очень долго, и вот добрался наконец, и впитывает ее в себя, как голодный странник, и не может никак насытиться. И чувство прежней вины растворилось, ушло куда-то. Может, потом вернется, а сейчас… Сейчас не надо, пожалуйста…
– Может, утром на рыбалку пойдем, а, Сашок? – предложил Григорий Иванович. – После дождя наверняка хороший клев будет… Встанем часиков в шесть…
– Да дай ему выспаться-то, не торопи! – снова вступилась за него Любовь Сергеевна. – Успеете еще с рыбалкой, со всем успеете! Да и дождь назавтра еще не кончится, уже вторые сутки поливает и поливает… Боюсь, мои георгины побьет… Может, пойти срезать их, а, Наташ?
– Что? – будто очнулась Наташа от вопроса матери, глянула на нее рассеянно. – Я не знаю, мам… Как хочешь…
И почему-то всем стало неловко. Словно этой рассеянностью Наташа выдала себя. И родители замолчали, боялись сказать что-то лишнее. Потом заговорили о посторонних делах, так, будто Наташи с Сашей и за столом не было. О том, что соседский мальчишка подрался с кем-то, что на заводе у Григория Ивановича новый начальник и что урожай на яблоки нынче богатый выдался – девать их некуда…
А Саша с Наташей молчали. Делали вид, что внимательно слушают, о чем говорят Григорий Иванович и Любовь Сергеевна, а на самом деле разговаривали меж собой молча. Или готовились к разговору…
Ночью он пришел к ней в комнату. Она выпростала из-под одеяла руки, протянула: иди ко мне…
Губы ее были мягкими и нежными, и тело подалось ему навстречу, словно давно ждало только его. Только его одного. Прошептала в ухо неловко:
– Я ничего этого не умею, Саш… У меня ведь никого не было… Никогда… Смешно, наверное… Мне ведь двадцать восемь уже… Ты не смейся надо мной, ладно?
Она замерла, будто устыдилась своих признаний. И тут же зашептала снова, быстро и горячо:
– Я глупости говорю, наверное… Но я так хочу тебя всего, Саш… Просто ужас какой-то! И стыд… Что со мной такое… Не понимаю…
Потом она говорить перестала, только старалась изо всех сил сдерживать дыхание, будто и впрямь хотела его остановить. А потом отпустила себя… Вернее, он постарался, чтоб отпустила.
А дождь все колотил в оконные стекла, и ночь была темна, и весь мир замер в этой благословенной темноте и тишине, чтобы не мешать им.
