Гости разбрелись поздно. Пока убирали со стола, уж ночь наступила. А утром началась его новая жизнь. Семейная. Та самая жизнь, которой у него никогда не было.
И это было счастье… Просыпаться утром и видеть радостное лицо Наташи. Идти на работу вместе с Григорием Ивановичем, возвращаться вечером… Вести тихие беседы с Любовью Сергеевной, помогать ей по хозяйству. Однажды он чистил картошку, а она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и вдруг на него нашло… Вдруг понял, что он ужасно, просто до неприличия счастлив!
А она, как назло, вдруг завела разговор о Кристине. Проговорила со вздохом:
– Как она там, на морях… Позвонила бы хоть, рассказала! Мы ж с отцом беспокоимся, мы ж ее любим! А она… И раньше нас в грош не ставила, и сейчас… Я вот все думаю – почему, а? Ведь мы все для нее… Старались как могли, как умели… Правильно говорят, видать, что кровь не вода. Другой она крови, не нашей. Хотя нашей-то с отцом кровушки попила столько – не приведи господь… Почему так, а? Вот видит бог, мы старались…
– Может, вы больше старались, чем надо? – осторожно спросил Саша, поднимая глаза на Любовь Сергеевну. – Может, она по-своему понимала это старание? Мол, не любят ее, а просто очень боятся обидеть?
– А что… Может, ты и прав, Сашенька… Ведь с родным-то ребенком не шибко стараешься быть хорошим да добрым, можешь иногда и подзатыльник влепить от души… А с приемышем, знаешь, всего боишься. Как бы он чего себе не удумал да не обиделся. Ходишь перед ним на задних лапках… Да, ты прав, наверное… Избаловали мы Кристину, да. Теперь вот расхлебываем…
– А Наташа? Она тоже перед ней… на задних лапках?
– Нет, она нет… Она с ней носилась как с родным ребенком. И поругивала, и любила – все в меру. Да, да… У нас и руки уже опускались, а Наташа молодец, она сильнее нас оказалась. Да только все равно – какой от этого толк? Что из Кристины выросло, то и выросло. Не считает она нас за родителей, и все тут. И Наташу за сестру не считает. Конечно, нам все это обидно, да что ж поделаешь? И потом этот Виктор… Откуда он взялся, где ее углядел – непонятно. Что это за семья, когда он почти втрое ее старше? Одно слово – связался черт с младенцем! Но разве она нас послушает? Я ж говорю, мы для нее не авторитет. Не пара он ей, конечно, ну пусть хоть так… Слушается она его, и ладно. И Наташке теперь легче… А то ведь никакой жизни девке не было! Пусть вас обоих теперь счастье найдет… Любишь ее, скажи?
– Да, Любовь Сергеевна. Очень люблю.
– Смотри уж, не обидь… Нельзя ее обижать. Она тебя тоже любит. Да что там, и я тебя полюбила… Ты ж мне теперь сынок! Почитай, родная душа!
– А можно… Можно, я вас буду мамой называть, Любовь Сергеевна?
Не хотел, само как-то вырвалось. И втянул голову в плечи, будто боялся, что Любовь Сергеевна страшно сейчас рассердится. Мол, какая я тебе мама, еще чего придумал! И услышал, как она сказала со слезой в голосе:
– Да, конечно, Сашенька… Конечно… Я только рада буду, что ты… Зови меня мамой… Так я и есть тебе мама теперь, кто ж еще-то?
– Да. Спасибо… Мама.
Его вдруг затрясло мелкой дрожью – оказывается, не так-то просто впервые в жизни это слово сказать! И слезы навернулись на глаза. И ножом, которым чистил картошку, от души по большому пальцу проехался, да так, что кровища пошла, закапала тяжелыми каплями в кастрюлю. Хорошо, что Любовь Сергеевна… То есть мама… Что она не увидела его смятения: спиной к нему стояла. Схватил салфетку со стола, замотал кое-как палец, зажал его в кулаке. Но дрожь унять никак не получалось. Такой вдруг впечатлительный стал…
– А Гришу можешь отцом называть, Сашенька. Ему приятно будет. А лучше всего – батей… Он ведь всегда сына хотел… Вот и сынок ему, стало быть, тут как тут…
Она тоже зашмыгала носом – расчувствовалась. В дверях кухни показался Григорий Иванович, спросил удивленно:
– Чего это вы тут? Одна ревет, другой весь в кровище сидит… Подрались, что ли?
– Да ну тебя… – махнула рукой Любовь Сергеевна, оборачиваясь. И захлопотала испуганно: – Ой, Сашенька, сынок, да ты ж порезался! Да сейчас, я быстренько… Надо же йодом обработать… И забинтовать… Ну что ты стоишь, Гриша! Помогай!
Они засуетились над ним так встревоженно, будто и впрямь он ранен был сильно. Хотя и кровь уже течь перестала, и ничего страшного не было. Как ни сопротивлялся, но все же пришлось сдаться – палец ему крепко-накрепко перебинтовали.
– Ну вот… Раненый теперь, значит… – вздохнул Григорий Иванович. – А я хотел тебя на помощь звать – крыльцо подправить. У меня радикулит еще не прошел, а там одна доска совсем сгнила, – не дай бог, кто с крыльца навернется. Теперь уж сам как-нибудь…
– Да все нормально, Григорий Иваныч! То есть… Все нормально, бать… Я смогу… Подумаешь, царапина! Пойдем, бать, покажешь, что надо делать!
Григорий Иванович крякнул одобрительно, кивнул. И проговорил тихо:
– Ну вот, давно бы так… Молодец… Конечно, я теперь батя. А ты мой сын… Пойдем, поработаем…
– …Мать, ты чего сегодня такая хмурая? Случилось что?
