Лен вылетел из кабинета профессора, задаваясь вопросом, почему ему наконец-то повезло? И почему такая странная просьба? Последнее внушало беспокойство, потому что было лишь две причины подобного: либо Дельморг кому-то угрожает, либо Дельморгу кто-то угрожает. Первый вариант Лен отмел, как абсурдный, а вот второй… Лис тут же вспомнил ликана в библиотеке и нападение на сестер Смирения. А что, если было еще одно нападение? Или Управление подозревает теперь всех ликанов? Но отец бы предупредил его, он хорошо знал Деля, тот не мог… И почему Герим вдруг проявляет беспокойство? На него это было непохоже, едва ли когда профессор истории проявлял о ком-то заботу, это не добросердечный Ламелинэ или Тауртаг.
Погруженный в свои мысли Лен вышел к лестнице. Это была одна из боковых лестниц, узкая, крутая и с кованными железными перилами, безусловно, красивыми, но жутко неудобными: в учебным день в толчее постоянно приходилось следить, чтобы не зацепиться одеждой за острые пики ограды. Но сейчас Лен даже не думал о таких мелочах, размышляя о том, что, действительно, нужно приглядывать за Делем. Не нравилась лису вся эта заварушка с ликанами.
Он слишком погрузился в себя, слишком расслабился: не услышал шаги сзади, лишь почувствовал толчок в спину. Перед глазами пронеслись ступени, которые Лен пересчитал всеми ребрами и головой. Громкий хруст, в глазах почернело — и вот он уже вновь летит по лестнице, рефлекторно пытаясь ухватиться за перила или сгруппироваться, но резкая боль в боку мешает. Вновь чернота и очередной лестничный пролет. Он скатывается, кувыркается в воздухе, под руками больно жжется кованое железо, а перед глазами возникает долгожданный конец лестницы и длинные, слишком длинные и острые шипы металлических перил. И он уже понимает, что не успеет затормозить или увернуться.
Жгучая боль двумя пиками врезается в тело, а третье сейчас войдет в горло… Рывок — и острие застывает у самой шеи. А потом тьма накрывает его с головой.
Глава 8. В лазарете
Всю свою жизнь Альберт Крейл посвятил работе. Оставшись в двадцать лет сиротой, он отправился в Управление и стал обычным патрульным. Очнулся он через тридцать лет, когда на мундире появились три черные полоски — старший инспектор. Десятилетия пролетели в постоянных погонях и расследованиях. Он жил этим, не замечая, как мимо проходят годы, а когда на юбилее в честь его пятидесятилетия все друзья и коллеги принялись обсуждать семьи, детей, внуков и собак, Альберт с шокирующим удивлением обнаружил, что завидует им. Потому что у него не было ни семьи, ни детей, ни внуков, ни даже собаки. И придя из Управления, где они и праздновали, в свой пустой дом, старший инспектор Крейл понял, что упустил в этой жизни что-то важное. Сидя в одиночестве, он вспоминал все вечера, когда товарищи уходили домой к женам и детям, а он оставался работать, все выходные, которые он проводил на дежурстве. С убийственной серьезностью он осознал, что совершенно одинок — у него никого нет. Даже из друзей одни коллеги, кроме Нота. Но вот близких, родных у него не было. Не было тех, кого бы он мог любить, о ком мог заботиться, к кому бы он спешил домой, о ком бы он переживал. У него не было семьи, и было поздно что-то менять. В пятьдесят лет жизнь не начинается заново, не найти жену и не завести детей. У всех уже по дому бегают внуки, а ты сидишь в холодной тишине и знаешь, что никто ее не нарушит. И тогда, в тот момент, на него обрушилось такое отчаяние, что хотелось выть, как те заключенные в камерах, которых приговаривают к смерти. С месяц он жил в этом черном беспроглядном отчаяние, когда даже работа перестала его привлекать, пока жизнь его не изменил случай.
