Нилаю для ходьбы нужна была опора, и Пустельга нашла ему крепкую палку. Когда они вышли из хижины, в которой ночевали, Густа огляделась.
– Да-а-а, – то ли разочарованно, то ли, наоборот, восхищённо протянула она.
Ничего похожего на слой Тепличного городка. Туман, тишина и безлюдье. Лишь изредка их уединение нарушало гарканье неизвестной птицы. Ни растений, ни построек.
Они шли по влажной траве, почти ничего не видя, и Густа удивлялась, откуда вообще её друзья знают, куда идти. Скоро она бросила попытки что-либо разглядеть и, когда они наткнулись на гигантскую сваю, вскрикнула от неожиданности.
Туман слегка рассеялся, и девушка поняла, что перед ними вереница массивных многоэтажных домов на тонких длинных «ножках». Они будто брели куда-то сквозь клубы вихрящегося воздуха, одинокие и неприкаянные.
– Тут вообще есть кто-нибудь? – сердито от усталости спросила Густа.
Её голос громом разнёсся по окрестностям, и Нилай с Пустельгой разом повернулись к ней:
– Ш-ш-ш-ш…
Густа заметила, что Нилай придерживает карман, в котором лежит многозадачный тул.
Пустельга подошла к одному из домов и постучала по свае: этот? Нилай поднёс к носу листочек с расчётами. Кивнул. Пустельга, задрав голову, обошла строение. Подобрала большой камень и, размахнувшись, бросила вверх. Он звякнул о что-то металлическое, но не упал. Вместо него в воздухе возникла верёвочная лестница.
Лезли с трудом: Нилай из-за травмы, Пустельга тащила на себе рюкзаки, а Густа с непривычки. Наконец вскарабкались на площадку и тут же свернули лестницу. Землю под ними опять заволокло туманом. Пустельга потянула за ручку дощатую дверь, выкрашенную коричневой краской.
А дальше началась круговерть, и Густа потом, как ни старалась, не могла восстановить в памяти подробности событий.
Сначала они попали в какую-то квартиру с узкими коридорами и заклеенными газетой окнами. Буквы были знакомые, а слова нет.
Внутри было пусто, и Густа решила, что они уже на месте и надо просто провести привычный ритуал пробуждения в реальности. Но вместо этого Нилай и Пустельга принялись открывать все двери и дверцы, что были в помещении.
– Тут! – позвала их Пустельга, когда обнаружила внутри старого кухонного буфета ход.
Лаз привёл их почти в такую же квартиру, только обои здесь были не в жёлтый цветочек, а в синий. Густа успела заглянуть в трюмо, сбоку от которого тускло блестела нитка бус, и тут Нилай нашёл новый ход, за дверцей для счётчиков.
Потом были заброшенные офисы, коридоры коммунальных квартир, фанерные домики лодочных станций. Но ни разу путешественники не оказались на улице. Всё кругом едва ощутимо вибрировало, пахло затхлостью. Густа пыталась выглядывать в окна, но чаще всего они были заклеены, закрашены или выходили в глухой пыльный двор без единой травинки. Кое-где было видно кусочек неба над ржавыми крышами, иногда по стёклам стучал дождь. Но безлюдье и бесконечный путь внутри странного дома продолжались.
Пару раз Густе казалось, что они вот-вот натолкнутся на обитателей странных квартир. То на столе стояла чашка с неостывшим чаем, то наспех затушенная сигарета источала едкий запах табака.
Нилай был уже серого цвета, и Густу неприятно кольнули воспоминания о болезни отца.
Она устала и больше не реагировала на шорохи, перестала искать двери, просто шла за Пустельгой, время от времени оглядываясь на Нилая.
После того как они пролезли в очередную крохотную, заклеенную обоями дверцу в стене, Густу начала мучить клаустрофобия. Иногда ей казалось, что она слышит шаги в соседней комнате или видит, как расправляется в тарелке булка, которую только что смяли пальцами.
Пустельга на это внимания не обращала. Она сосредоточенно обыскивала помещения, находила лазейки и шла дальше.
Густа уже забыла, что такое трава и ветер, как будто это всё было в давнем сне. Или во сне внутри сна. А реальность состояла из старых календарей, замусоленных сахарниц, расчёсок, брошенных у зеркала, и неубранных новогодних ёлок.
И тем более странно было после очередной двери (заколоченной с виду, выкрашенной тускло-синей краской) ощутить дуновение свежего воздуха.
Путники выкатились во двор-колодец и столкнулись с человеком, впервые на этом слое. Густа вскрикнула, Пустельга потащила её за локоть. Несмотря на испуг, Густа успела заметить, каким землистым стало лицо Нилая. Что-то тревожное и смутно знакомое было во всём этом.
Мысль мелькнула и ушла. Девушка во все глаза смотрела на незнакомца. Это был мужчина среднего роста: всклокоченные чёрные волосы, отвисшая нижняя губа, под глазами мешки, хмурый взгляд. Увидев в руках Нилая многозадачный тул, незнакомец напрягся и тонко, по-заячьи крикнул.
– Длинношеи, – обречённо выдохнула Пустельга.
Двор заполонили невзрачные люди, высыпали неведомо откуда, будто тараканы. Таких увидишь и не запомнишь, толпа глотает их мгновенно, память стирает без сожаления. Но только не в этом случае. Густа вцепилась в Нилая, когда увидела, как хмурый незнакомец вытянул длинную, словно гусиную, шею.
– Опять драться, – с сожалением сказал Нилай.
Договориться с длинношеями он, видимо, не надеялся.
