Осведомителями Фуше служили, кроме прочих, торговцы вразнос, мясники, слесари, парикмахеры, постижеры, парфюмеры, буфетчики, бывший камердинер Людовика XVI, одноногий Коллен – бывший якобинец, баронесса Лотербур и содержательница борделя по адресу Пале-Рояль, № 133{735}.
«Однажды он сунет нос в мою постель, – шутил Наполеон о Фуше, – а следом – в мой кошелек»{736}. Наполеон был рад узнать, что Фуше поддерживает переворот. Фуше всегда брал сторону победителей, но на случай провала «мятежников» имел наготове план их ареста{737}. Отношение Наполеона к Фуше до переворота и после него было следующим: «Фуше и только Фуше способен возглавлять министерство полиции. Мы не можем создать таких людей; мы должны подбирать их, когда находим»{738}.
6 ноября палаты Законодательного корпуса дали в честь Наполеона и Моро банкет с подпиской на 700 персон в церкви Сен-Сюльпис (после революции переименованной в Храм Победы), внушительными размерами напоминающей собор и с башнями настолько высокими, что правительство воспользовалось ими для установки вышки телеграфа. Наверное, это место, с почерневшими стенами и акустикой, предназначенной для превращения слов в гулкие заклинания, меньше всего годилось для такого грандиозного мероприятия холодным ноябрьским вечером. Впрочем, оно обладало несомненной величественностью. Здесь собралась большая часть политической элиты Франции – но не Бернадот, который, по словам Барраса, отказался ставить свое имя в подписном листе «до тех пор, пока Бонапарт удовлетворительно не объяснит причины, побудившие его оставить армию». «Не имею желания обедать в обществе разносчика чумы», – заявил Бернадот{739}. Рассказывают, что Наполеон, остерегаясь быть отравленным по указанию Директории, «не ел ничего, кроме яиц» и рано уехал{740}. Свою речь он посвятил в основном необходимости сплочения французов: довольно безопасная тема, к которой в грядущие месяцы он неоднократно вернется.
Множество людей желали устроить прием по случаю его возвращения из Египта, но Наполеон принял едва ли не единственное приглашение: Камбасереса, которого он, по его собственным словам, «глубоко чтил»{741}. Тучный, эксцентричный Камбасерес – гомосексуал, гурман и гедонист – происходил из прославленной династии правоведов из Монпелье. Он голосовал за казнь Людовика XVI, но лишь затем, чтобы приблизить вторжение австрийцев. Камбасерес был одним из немногих юристов, нравившихся Наполеону, и со временем стал его ближайшим, самым доверенным, помимо Дюрока, советчиком. «Камбасерес, искуснейший юрист Франции… рассказывал обо всем с большой приятностью, – вспоминала Лора д’Абрантес, – и придавал своему рассказу обороты новые и очень милые, каких совсем нельзя было ожидать от его пряничного рта»[80]{742}. По словам д’Абрантес, «черты его были безобразны… Продолговатое лицо, длинный нос, твердый подбородок и кожа, до такой степени желтая, что нельзя было даже подозревать под нею наличие чего-нибудь красного»[81].
Камбасерес жаждал не власти, а скорее влияния и никогда – внимания публики, и позднее, благодаря своей безусловной верности Наполеону, мог частным образом критиковать его поступки. (Наполеон не был ханжой. Кроме близости к Камбасересу, он сделал открытого гомосексуала Жозефа Фьеве префектом департамента Ньевр, жителей которого глубоко шокировали отношения Фьеве и его спутника жизни [Мишеля-Теодора Леклерка].)
Камбасерес исключительно верно судил о людях и нужных мерах. «Всего двое, Камбасерес и Жозефина, умели усмирять гнев Бонапарта, – вспоминал министр. – Первый предпочитал не торопиться и не перечить этому необузданному нраву. Это спровоцировало бы еще больший гнев; вместо этого он позволял Бонапарту сладить со своей яростью; он давал ему время продиктовать самые неправосудные свои эдикты, благоразумно и терпеливо ждал момента, когда приступ гнева наконец утихнет, и доносил до него некоторые свои замечания»{743}. Чувство юмора Камбасереса выходило за рамки «приятности». Однажды во время обеда пришло известие об очередной победе Наполеона, и Жозефина объявила гостям, что французы vaincu, то есть «победили». Камбасерес притворился, что расслышал слова vingt culs («двадцать задниц») и объявил: «Придется выбирать!» Позднее Наполеон пытался было убедить Камбасереса сократить прием снадобий, но рассудил, что это «привычки убежденного холостяка» (vieux garçon), и отступился{744}. Наполеон доверял Камбасересу настолько, что позволял ему управлять Францией во время своих отлучек на войну. Взамен Камбасерес ежедневно сообщал ему всевозможные новости.
