План переворота состоял из двух этапов. В первый день (первоначально им определили 16 брюмера – 7 ноября 1799 года, четверг) Наполеон явится на специальное заседание Совета старейшин в Тюильри и объявит верхней палате, что республике угрожают неоякобинцы и заговорщики, оплачиваемые англичанами, поэтому заседание и Совета старейшин и Совета пятисот (нижней палаты) следует провести на следующий день в бывшем дворце Бурбонов в Сен-Клу, в 11 километрах западнее Парижа. Совет старейшин (председатель – Сийес) назначит Наполеона командующим 17-го (Парижского) военного округа. В этот же день директоры Сийес и Дюко подадут в отставку сами, а на Барраса, Гойе и Мулена для достижения аналогичного результата воздействуют угрозами и подкупом, смешанными в правильной пропорции. Итогом станет вакуум власти.
В день второй Наполеон отправится в Сен-Клу и убедит законодателей в том, что ввиду чрезвычайного положения Конституция III года должна быть изменена. Вместо Директории республика получит новое правительство из трех человек – Сийеса, Дюко и Наполеона, названное (как и полагается, с намеком на римлян) консулатом. Позднее пройдут выборы в новые представительные собрания, которые изобретет Сийес, полагавший, что контролирует Совет старейшин. А если Совет пятисот откажется от самороспуска, палату распустит Люсьен Бонапарт, ее недавно избранный президент.
Изъяны замысла были очевидны. Во-первых, из-за того, что переворот был растянут на два дня, заговорщики могли утратить инициативу, которая имела важное значение. С другой стороны, без переноса заседания в Сен-Клу была вероятность, что левые депутаты поднимут на защиту Конституции III года парижские предместья и секции, а бои в центре Парижа не гарантировали успех. Во-вторых, следовало хранить все в тайне, чтобы Баррас, Гойе и Мулен не приняли контрмеры, и подкупить членов Совета старейшин, чтобы они обеспечили положительный итог голосования о переносе заседания.
Первым просчетом заговорщиков стал перенос переворота на двое суток, когда некоторые ключевые члены Совета старейшин («эти дураки», по выражению Наполеона) в последний момент заартачились и их пришлось убеждать заново{745}. «Я оставляю некоторое время на убеждение их в том, что могу обойтись и без них», – оптимистически отметил Наполеон. Он извлек пользу из отсрочки, убедив Журдана не мешать заговорщикам, даже если он их не поддержит. Когда офицерский корпус парижского гарнизона попросил Наполеона о встрече, он предложил им явиться в 6 часов 9 ноября – в новый День первый.
7 ноября Наполеон обедал на улице Цизальпин с Бернадотом и его семейством, а также с Журданом и Моро и пытался успокоить трех генералов. Настроенный глубоко скептически Бернадот (он, пока Наполеон был в Египте, женился на Дезире Клари) наблюдал за переворотом со стороны и сказал Наполеону: «Вы попадете на гильотину», на что тот «холодно» возразил: «Посмотрим»{746}. Моро согласился помочь заговорщикам, в День первый арестовав директоров в Люксембургском дворце. Журдан решил просто не мешать им. (Будучи республиканцем, он до конца не примирился с Наполеоном и остался в итоге единственным из 26 маршалов империи, не получившим титула{747}.)
8 ноября, за день до переворота, Наполеон рассказал о заговоре полковнику Орасу Себастьяни де ла Порта, получившему ранение при Дего и участвовавшему в сражении у Арколе. Тот пообещал, что к утру 9-й драгунский полк будет в распоряжении Наполеона. Тем вечером Бонапарт обедал с Камбасересом в министерстве юстиции и, как рассказывают, был в высшей степени спокоен, напевал любимую революционную песню «Pont-Neuf», которую, по словам друзей и близких, заводил лишь тогда, когда «его душа была покойна, а сердце радовалось»{748}. Конечно, он вполне мог притворяться перед сообщниками и втайне очень тревожился (и в письме Редереру сравнил себя с «роженицей»).
Утро 9 ноября (18 брюмера) 1799 года выдалось пасмурным и холодным. В 6 часов шестьдесят офицеров 17-го военного округа и адъютантов Национальной гвардии собрались во дворе дома на улице Виктуар. Наполеон, в гражданском платье, «ярко обрисовал отчаянное положение республики и попросил их подтвердить приверженность себе лично и принести клятвы верности двум палатам»{749}. Это был ловкий ход: внушить им, что Наполеон защищает палаты, хотя в тот самый момент он лишал их власти.
