Сийес, пустивший в ход свое влияние, позаботился, чтобы к 8 часам утра Совет старейшин в Тюильри принял необходимые декреты, в том числе объявляющий Наполеона командующим Национальной гвардией и 17-м округом, притом что формально это решение зависело от военного министра, который подчинялся Директории, а не Совету старейшин{750}. Вторым декретом Совет старейшин переносил заседание из Тюильри в Сен-Клу с тем, чтобы «восстановить мир в стране», и предлагал парижанам «сохранять спокойствие», поскольку «вскоре Законодательный корпус вернется… [к ним]»{751}. Тех членов Совета старейшин, которые могли воспротивиться переносу, просто не известили должным образом (одна из древнейших политических уловок) о чрезвычайном (и чрезвычайно раннем) заседании. Гойе, не понимавший, что происходит, доверчиво подписал декрет.
Наполеон, узнав о назначении, надел генеральский мундир и в 10 часов явился в Тюильри, где нашел Себастьяни де ла Порта и его драгун. Новый военный министр, неоякобинец Эдмон Дюбуа де Крансе, под страхом смертной казни запретил любые передвижения войск в столице без своего распоряжения. Этот запрет просто проигнорировали. В Совете старейшин Наполеона встретили чрезвычайно торжественно. Он произнес речь, призвав нацию к единению, и имел успех. «Вы – мудрость нации, – льстил Наполеон, – от вас в этих обстоятельствах зависит указать меры к спасению нашей страны. Я пришел сюда, окруженный всем генералитетом, чтобы пообещать вам их всемерную поддержку. Я назначаю генерала Лефевра своим заместителем. Я добросовестно выполню поручение, которое вы мне доверите. Не стоит пытаться искать в прошлом примеры того, что происходит: ничто в истории не напоминает конец XVIII века»{752}. Расчетливый и храбрый Франсуа-Жозеф Лефевр, сын мельника, в начале революции был сержантом, сражался в Бельгии и Германии. Казалось, он воплощал республиканские добродетели, и это успокоило слушателей.
Тем вечером Наполеон проезжал площадь Революции, где были обезглавлены Людовик XVI, Мария-Антуанетта, Дантон, Бабёф, братья Робеспьеры и многие, многие другие, и будто бы сказал сообщникам: «Завтра мы или будем спать в Люксембургском дворце, или кончим здесь»{753}.
В День второй, 10 ноября (19 брюмера), Наполеон встал в 4 часа и поскакал в Сен-Клу. Тем временем Гойе в Люксембургском дворце разбудил Евгений, сын Жозефины, доставивший директору с супругой приглашение на завтрак в 8 часов (предполагалось, что их возьмут под домашний арест). Дюбуа де Крансе обвинил Наполеона в подготовке переворота, но Гойе отказался верить слухам. Он спросил у министра полиции о новостях, и Фуше ответил: «Что нового? По правде сказать, ничего»{754}. Гойе не был настолько наивен и на завтрак у Жозефины отправил только жену – ее подругу. Лавалетт записал, что Жозефине пришлось «унять тревогу мадам Гойе, чтобы привести к покорности ее мужа»{755}.
Позднее тем же утром Моро приехал к Люксембургскому дворцу и убедил стражу перейти на его сторону. Арестовав директоров Барраса, Гойе и Мулена, он потребовал их отставки. Талейран и Брюи уговорили Барраса, предложив ему взамен сохранить большое поместье и все наворованное за много лет пребывания у власти{756}. Гойе и Мулена удерживали более суток. На следующий день они уступили[82]. Талейран, как обычно, извлек выгоду из сложившегося положения. Много лет спустя, когда Наполеон спросил, как он сделал состояние, Талейран беззаботно ответил: «Нет ничего проще. 17 брюмера я купил ренты (rentes; государственные ценные бумаги) и продал их 19-го»{757}.
В Сен-Клу Наполеон предстал перед Советом старейшин, но нам его посредственное выступление, видимо, читать проще, чем депутатам было слушать:
Вы стоите на вулкане. Республика больше не имеет правительства; Директория распалась, партии волнуются; настало время принять решение. Вы призвали в помощь своей мудрости меня и моих товарищей по оружию. Время не терпит, вы безотлагательно должны принять меры. Знаю, мы говорим о Цезаре, о Кромвеле – как будто нынешнее время можно сравнить с былым. Нет! Я желаю лишь безопасности республики, желаю поддержать решения, которые вы готовитесь принять{758}.
