Наполеон обратился к гренадерам, заметив их шапки у дверей палаты: «Обманывал ли я вас когда-нибудь? Предавал ли свои обещания, когда в походе, среди лишений, я сулил вам победу и изобилие, когда сам вел вас от победы к победе? Скажите сейчас, было это в моих интересах или в интересах республики?» Разумеется, солдаты выслушали с восторгом, но следом поднялся Ленгле, член Совета старейшин, и громко произнес: «Генерал! Мы приветствуем сказанное вами. Теперь поклянитесь вместе с нами в верности Конституции III года – единственному, что теперь может сохранить республику». Это предложение было встречено «мертвой тишиной»: Наполеон угодил в ловушку. Он на мгновение растерялся и заявил: «Конституции III года больше нет: вы нарушили ее 18 фрюктидора, когда правительство покусилось на независимость Законодательного собрания». Кроме того, он напомнил о Прериальском перевороте (поскольку конституция «нарушена… необходимо новое соглашение, новые гарантии») и не стал подчеркивать, что среди главных зачинщиков переворота во фрюктидоре был он сам{759}.
Наполеон, довольно благожелательно встреченный в Совете старейшин и ободряемый товарищами снаружи, отправился в Оранжерею, метрах в девяноста оттуда, где заседал Совет пятисот. Там он получил совсем иной прием. Промежуток между Днем первым и Днем вторым дал оппозиции время помешать введению временного консульства, которое готовились предложить Наполеон и Люсьен. В Совете пятисот было вдвое больше депутатов, к тому же в нем участвовало гораздо больше неоякобинцев, и убедить эту палату всегда было труднее. В самом начале заседания Совета, также открывшегося в полдень, члены палаты поименно подтвердили присягу на верность Конституции III года{760}. Люсьену, Буле де ла Мерту и всем бонапартистам пришлось клясться в алфавитном порядке, и эта процедура сопровождалась со стороны неоякобинцев обвинениями в лицемерии. Эти клятвы позволили депутатам произнести краткие славословия конституции, выслушанные их стражей.
Когда явился Наполеон со своими товарищами-офицерами и другими военными, молодые депутаты из левых, увидя вооруженных людей в собрании народных представителей, изобразили возмущение. Наполеон вошел один. Чтобы добраться до трибуны, ему пришлось преодолеть половину зала. Депутаты стали кричать на него. Один из свидетелей, неоякобинец Жан-Адриен Бигонне, слышал, как Наполеон кричал в ответ: «Я не хочу партийщины, это должно прекратиться; я больше не хочу этого!»{761} Бигонне вспоминал: «Признаться, меня возмутил категорический тон, исходящий от предводителя вооруженных сил в присутствии носителей законной власти… Это ощущение опасности было заметно почти на каждом лице». Наполеон был «бледен, взволнован, нерешителен». Поскольку казалось, что ему угрожает физическая опасность, в зал вошли Лефевр и четыре дюжих гренадера (рост одного был больше 183 сантиметров даже без медвежьей шапки) с оружием и окружили его. Это лишь разозлило собрание{762}.
Депутаты стали кричать: «Долой тирана!», «Кромвель!», «Тиран!», «Долой диктатора!» («À bas le dictateur!»), «Вне закона!» («Hors la loi!»){763} Эти призывы не предвещали заговорщикам ничего хорошего: во времена террора, а он закончился всего пятью годами ранее, объявление кого-либо вне закона нередко предвещало казнь, а крик «Долой диктатора!» в прошлый раз звучал, когда на эшафот взошел Робеспьер. Люсьен – президент Совета – попытался водворить порядок, стуча молотком и громко призывая всех замолчать, но в это время несколько депутатов, покинув свои места, стали улюлюкать, толкать, трясти Наполеона. Кто-то схватил его за высокий расшитый воротник, и Лефевру и гренадерам пришлось встать между ним и разъяренными депутатами{764}.
Наполеон заранее отправил Лавалетта в Оранжерею сообщать известия обо всем происходящем. Лавалетт вспоминал, что Наполеона «так сильно стиснули депутаты, его штабные офицеры и гренадеры… что мне на мгновение показалось, что его раздавят. Он не мог ни пройти вперед, ни вернуться»{765}. В итоге Наполеона вытолкнули из Оранжереи, причем гренадер Тома в свалке порвал рукав мундира. «Он [Наполеон] сумел выбраться во двор, – вспоминал Лавалетт, – сел на лошадь со ступени лестницы и передал Люсьену просьбу выйти к нему. В этот момент окна зала распахнулись, и члены Совета пятисот указывали на него и кричали: “Долой диктатора!” и “Вне закона!”»{766} Другой очевидец, депутат Теофиль Берлье, рассказывал, что «за его [Наполеона] уходом последовал большой шум, к которому прибавилось несколько выкриков “Вне закона!”, так что его брата Люсьена, появившегося на трибуне, чтобы оправдать его, невозможно было расслышать, и он, уязвленный, снял соответствующее его должности облачение и покинул зал»{767}. Несколько депутатов попытались силой вернуть Люсьена в президентское кресло, чтобы придать собранию правомочность, и потребовали объявить Наполеона вне закона, но гренадеры сумели вывести из Оранжереи и Люсьена{768}.
