Впоследствии Монрон, секретарь Талейрана, рассказывал Редереру о «внезапной бледности» Наполеона при требовании к Совету пятисот проголосовать{769}. Впрочем, это заявление сомнительно, поскольку и Талейран и Монрон наблюдали за происходящим на расстоянии, из дворцового павильона{770}. Колло также находился там, имея при себе 10 000 франков наличными на случай провала. Сийес (он был еще ближе к эпицентру событий, хотя и держал наготове карету с шестеркой лошадей) не потерял присутствия духа и заявил, что те, кто объявил Наполеона вне закона, фактически сами изгои. В период террора доводы именно этого рода применяли к защитникам аристократов, и слова Сийеса, несмотря на всю их нелогичность, ободрили заговорщиков{771}.
Говорили, что Наполеон полчаса после изгнания из Оранжереи пребывал в нерешительности. По мнению Лавалетта, этот момент оказался опаснее всего: если бы «внутренние войска возглавил генерал с репутацией» – Ожеро, Журдан или Бернадот – «было бы трудно предугадать, что произошло бы»{772}. Потерял ли Наполеон самообладание 19 брюмера, как утверждают обвиняющие его в трусости и даже в том, что ему стало дурно и его унесли телохранители?{773} Рукоприкладство неприятно, но едва ли его можно сравнить с ранением в бедро или зрелищем смерти собственного адъютанта, убитого ядром.
«Я предпочитаю говорить с солдатами, а не с адвокатами, – на следующий день высказался он о Совете пятисот. – Я не привык к собраниям; возможно, это придет со временем»{774}. Наполеона застигла врасплох бурная реакция депутатов, однако предположения, будто он утратил присутствие духа и переложил все на Люсьена, неверны. Лавалетт рассказывал, что нашел Наполеона «в сильном возбуждении, мечущимся по квартире, в которой не было мебели, кроме двух кресел», говорившим Сийесу: «Теперь видите, что они делают?» – и «стегавшим хлыстом пол», восклицая: «Этому должен быть конец!» Однако это произошло перед речью Наполеона в Совете старейшин в День второй, а не после выступления в Совете пятисот, и, следовательно, это свидетельство разочарования и раздражения, а не растерянности{775}. Некоторое время после побега (изгнания) Наполеона из Оранжереи заговорщики готовили запасной план, к осуществлению которого приступили, когда вышел и Люсьен. Полчаса ушло на ожидание Люсьена, сбор заговорщиков, рассказ об избиении Наполеона депутатами и выработку плана, как привлечь на свою сторону гвардию Законодательного корпуса.
Во время этого опасного затишья Ожеро (он был членом Совета пятисот, но никак не вмешивался в происходящее) вышел к Наполеону в Марсову галерею и, констатируя очевидное, сказал: «Вы в большой беде». Наполеон ответил: «Что же! В Арколе было гораздо хуже»{776}. Впоследствии он вспоминал, что даже пригрозил Ожеро: «Поверьте мне – помалкивайте, если не хотите стать жертвой. Через полчаса увидите, как все обернется»{777}.
Как бы то ни было, Наполеон понимал, что он провалил начало второго этапа переворота и оказался в затруднительном положении. Однако это вряд ли привело к катастрофической утрате им мужества{778}. Более того, обе его реплики указывают на то, что у него имелся план, как переломить ситуацию.
Далее нужно было привлечь на свою сторону более 400 гвардейцев Законодательного корпуса под командованием капитана Жана-Мари Понсара. Это явилось заслугой не только Наполеона, но и чистого комедиантства. Разыгранная сцена (она вполне может быть заранее отрепетированной) поразительно напоминает заявление, сделанное Наполеоном Жану Тийи, французскому консулу в Генуе, перед своим арестом в 1794 году (речь шла об Огюстене Робеспьере): «Если бы он был моим братом и стремился бы к тирании, я заколол бы его своей рукой»{779}. Теперь же, пять лет спустя, Люсьен вскочил на лошадь и объявил гвардейцам, что большинство Совета пятисот терроризирует кучка «бешеных», находящихся на содержании у англичан. Люсьен выхватил шпагу, направил ее в грудь Наполеона и крикнул: «Я клянусь, что поражу в самое сердце собственного брата, если он занесет руку на свободу французов»{780}. Выходка была и лицемерной, и театрально неестественной, однако это сработало. (Это был последний до самого Ватерлоо случай, когда кто-то из братьев Наполеона помогал ему, а не чинил помехи.)
