«Капитан! – обратился Наполеон к Понсару (по крайней мере, так запомнил свидетель, записавший свой рассказ много позднее). – Возьмите свою роту и прямо сейчас разгоните это мятежное сборище. Они больше не представители нации, а злодеи, причина всех ее бед». Понсар спросил, что ему делать в случае сопротивления депутатов. «Примените силу, – ответил Наполеон, – даже штыки». – «Этого достаточно, мой генерал»{781}. Солдаты Понсара вместе с генералом Шарлем Леклерком (мужем Полины, сестры Наполеона), Мюратом (помолвленным с Каролиной, другой сестрой Наполеона), Бессьером, майором Гийомом Дюжарденом из 8-й линейной полубригады и другими офицерами, в том числе Лефевром и Мармоном, поносившими крючкотворов и политиканов, якобы подкупленных англичанами, просто выгнали депутатов из Оранжереи, игнорируя их крики «Vive la République» и призывы к закону и конституции{782}.
«Всего полчаса спустя, – вспоминал Берлье, – одна из главных дверей с большим шумом распахнулась, и мы увидели входящих в зал военных, во главе с Мюратом, явившихся с примкнутыми штыками его очистить». Когда появились солдаты, депутаты Жозеф Блен, Луи Тало и Бигонне (и, согласно одному источнику, Журдан) призвали их – безрезультатно – не подчиняться своим офицерам{783}. Опасаясь ареста, многие депутаты сбежали. По легенде, некоторые выпрыгивали из окон первого этажа Оранжереи.
Лавалетт записал, что они «сбрасывали свое одеяние – римские тоги и квадратные шапочки, чтобы легче было скрыться неузнанными»{784}. Гренадеры, по-видимому, сыграли важнейшую роль в антиконституционном перевороте, причем с величайшим спокойствием. Они предпочли подчиниться офицерам, под началом которых многие из них воевали и которых в казармах все знали как героев, вернувшихся из Египта, а не депутатам. И, когда дошло до выбора между подчинением гигантам солдатского ремесла или политикам, сгрудившимся в Оранжерее, он оказался очень легким. На руку заговорщикам сыграло и то, что генерал Пьер де Бернонвиль, бывший военный министр, присутствовал при этом и занял доброжелательную по отношению к ним позицию. В конце месяца Наполеон отправил ему пару пистолетов с надписью: «День Сен-Клу, 19 брюмера VIII года». Такие же достались Лефевру и Бессьеру{785}.
Вечером и ночью Дня второго Люсьен собрал в Оранжерее столько поддержавших переворот депутатов, сколько сумел найти. Источники сообщают разное, но, по-видимому, их насчитывалось около пятидесяти, то есть до 10 % состава палаты{786}. «Директория ликвидируется, – постановили они, – из-за злоупотреблений и преступлений, к которым она неизменно склонялась»{787}. Депутаты назначили временными консулами Сийеса, Дюко и Наполеона (именно в этом порядке), подчеркнув, что первые два – бывшие члены Директории, что придало видимость преемственности, хотя и сомнительную. Подопечные Люсьена из Совета пятисот также распустили обе палаты на четыре месяца (оказалось, что навсегда) и вотировали исключение из своих рядов 61 противника нового режима, главным образом неоякобинцев, хотя в ссылку отправились лишь 20 человек{788}. Временной комиссии (50 членов, по 25 от каждой палаты) поручили подготовить проект новой конституции, который, как все считали, уже написал Сийес.
В самом ли деле в Оранжерее против Наполеона был направлен кинжал, как утверждали заговорщики? Невозможно сказать наверняка (о том, что произошло, сохранилось множество противоречивых, политически ангажированных сообщений), но это маловероятно, отчасти потому, что в тот день не пролилось ни капли крови – ни Наполеона, ни кого-либо еще. Многие в те времена носили карманные ножи для бытовых нужд, от очинки перьев до вскрытия устриц, но едва ли для самозащиты, и их было просто спрятать под длинной бархатной тогой депутата Совета пятисот.
Конечно, тогда Люсьен и Мармон объявили солдатам, что против Наполеона обратили кинжал, и Лавалетт утверждал, что оружие держал Бартелеми Арена, корсиканский депутат-антибонапартист, но никто, кроме него, этого не видел. (23 брюмера Арена написал в
