Впервые о кинжале упомянула
Возникает вопрос: почему в защиту конституции не был пущен даже перочинный нож – пусть не в Сен-Клу, а в Париже? Если бы Директория или Совет пятисот пользовались поддержкой народа, в ту же ночь в Париже и других крупных городах Франции, когда там узнали о случившемся, появились бы баррикады. Но ни баррикад, ни стрельбы не было. Население рабочих районов (например, Сент-Антуанского предместья) отнюдь не питало любви к Директории, поэтому не возмутилось. Зато курс трехпроцентных облигаций на бирже вырос с 11,4 (за день до переворота) до 20 франков (неделю спустя){793}. Далеко от Парижа наблюдалось некоторое сопротивление. Власти департаментов Па-де-Кале, Юра и Восточные Пиренеи выразили свою обеспокоенность, но никто не был расстроен настолько, чтобы затевать гражданскую войну с консулатом и Наполеоном, и очень скоро все успокоились.
Смысл 18 брюмера, однако, заключался не в ликвидации Директории (по-видимому, она в любом случае бы пала), а в фактическом роспуске обеих палат и отмене Конституции III года. Законодательный корпус не так уж страдал от непопулярности Директории. Неоякобинцы не представляли большой угрозы, нации не угрожала непосредственная опасность. И все же Сийес и Наполеон почти без сопротивления народа распустили и Совет старейшин, и Совет пятисот. После десятилетия революции многие французы жаждали твердой руки и считали, что парламентские процедуры этому мешают – как и конституция, которую было почти невозможно изменить. Таким образом, они согласились с временным сворачиванием представительной демократии, чтобы позволить Наполеону и другим заговорщикам разрубить гордиев узел. Парижанам было все равно, силой или миром Наполеон получил власть. Армейские офицеры ценили порядок, дисциплину и практичность, а эти добродетели он теперь ставил выше свободы, равенства и братства, и в то время французский народ с ним соглашался. Наполеон сумел дать Франции идею национального успеха, а (как он сам выразился) «эти директоры совсем не знали, что делать с воображением нации»{794}. Своей привлекательностью Наполеон был обязан не только победам, но и тем, что он принес мир народу, уставшему от войны.
Современники не считали 18 брюмера государственным переворотом, хотя, разумеется, это был настоящий переворот, а сам этот термин широко употреблялся (так обозначили события в термидоре). С точки зрения современников, то были просто «дни» (les journées). Несмотря на театральность произошедшего (Люсьен направил клинок в грудь Наполеону, Тома получил бриллиантовый перстень за подвиг, которого не совершал, и так далее), неоякобинцы оказались опаснее, чем считалось, и если бы гвардейцы Законодательного корпуса остались верны Совету пятисот, то заговорщики очутились бы в большой опасности. На следующий день после переворота, во исполнение собственного пророчества, Наполеон и Жозефина спали в Люксембургском дворце. Они разместились в апартаментах Гойе на нижнем этаже, в правом крыле, выходящем на улицу Вожирар, всего в сотне метров от церкви Святого Иосифа, где пятью годами ранее Жозефина едва не рассталась с жизнью.
