Граждане могли проголосовать за претендентов на места в Законодательном корпусе, но окончательный выбор делали сенаторы. Все взрослые мужчины, имевшие право голоса в своем округе, выделяли 10 % из своего состава. Включенные в коммунальные списки также выделяли десятую часть (департаментский список), а на основании департаментских списков составлялся список «избираемых для осуществления национальных функций». Из 5000‒6000 членов этого третьего списка назначались 400 членов Законодательного корпуса и трибуната. Как выяснилось, в новые органы власти перешло много людей, прежде заседавших в парламенте: 38 из 60 сенаторов, 69 из 100 трибунов и 240 из 300 депутатов{815}. Их опыт оказался полезен Наполеону, приступившему, по его словам, к «сворачиванию» революции, закреплению и корректированию ее итогов{816}. Запутанность конституции (особенно трехстепенные выборы в законодательные органы) полностью устраивала Наполеона, поскольку давала богатые возможности для устранения оппозиции{817}.
В новой конституции было много такого, что успокоило нацию. Представители власти могли войти в жилище француза без приглашения лишь в случае пожара или наводнения (в ночное время). Днем – «только с целью, предусмотренной законом, или по приказу, отданному публичными властями». Граждан запрещалось удерживать под стражей без суда более десяти дней, а «все строгости, проявленные при производстве арестов… кроме предусмотренных законом, объявлялись преступными»{818}. Первое заседание Законодательного корпуса и трибуната состоялось 1 января 1800 года (11 нивоза VIII года; этот день в революционном календаре не имел никакого особенного значения).
То, что полномочия представительного собрания были урезаны, не означало, что наполеоновский режим не слышал недовольных. Податели петиций всегда получали возможность изложить свою точку зрения, а дебаты в советах префектур (conseils de prefecture) и общих советах (conseils généraux) департаментов, как правило, были в разумной мере открытыми (хотя и не оказывали особенного влияния на государственную политику){819}. Режим довольно хорошо слышал жалобщиков, но не давал им никаких средств распространить критику и почти никаких средств – организовать политическую оппозицию.
Уже в первую неделю своего консульства Наполеон написал австрийскому императору Францу и английскому королю Георгу III, предложив мирные переговоры. «Возьму на себя смелость заявить, что судьба всех цивилизованных народов зависит от прекращения войны, которая воспламенила весь мир», – заявил он позднее{820}. Когда лорд Гренвиль, английский министр иностранных дел, предложил Наполеону вернуть престол Бурбонам, Наполеон ответил, что если этот принцип применить к Англии, то нужно восстановить на троне и Стюартов. Он позаботился о том, чтобы послание Гренвиля получило во Франции широкую огласку, и так укрепил положение консулата{821}. Русские вышли из Второй антифранцузской коалиции, потерпев в конце сентября 1799 года поражение от Массена во Второй битве при Цюрихе. Австрийцы согласились на переговоры, которые безуспешно тянулись уже много месяцев. К весне, когда можно будет начать новую кампанию, они будут готовы снова попытаться захватить Геную и вторгнуться в юго-восточные земли Франции.
«Я хочу, чтобы все вы сплотились вокруг народной массы, – писал Наполеон о правящей верхушке Франсуа-Жозефу Бейтсу, бывшему члену Совета пятисот и одному из лиц, объявленных вне закона в брюмере (их было 61). – Простое звание французского гражданина ценнее звания роялиста, шуана, якобинца, фельяна, оно ценнее любого другого из тысячи наименований, которые порождены в эти последние десять лет духом раздора и которые толкают нацию в бездну, откуда наконец пришло время ее спасти – раз и навсегда»{822}. На Бейтса это произвело впечатление, и в марте следующего года он получил пост префекта департамента Луар и Шер. Но чарам Наполеона поддавались не все, и он сурово отвечал тем, кто ставил под сомнение его политику национального единства. Когда мэр Лилля высказал опасения относительно приглашения в город бывшего якобинца-генерала, Наполеон оборвал: «Не смейте говорить ничего подобного! Разве не видите, что теперь все мы одинаково служим Франции? Да будет вам известно, месье, что 17 и 18 брюмера я воздвиг непроницаемую для взгляда медную стену, о которую вдребезги разбиваются все воспоминания!»{823} Режим Наполеона стал первым после революции, отказавшимся от репрессий в отношении предыдущего, и, хотя через три года в Законодательном корпусе не осталось оппозиции, французов теперь не отправляли за политические взгляды на гильотину.
