19 февраля 1800 года Наполеон перенес резиденцию из Люксембургского дворца в Тюильри и стал первым правителем, поселившимся там с августа 1792 года, когда Людовика XVI увезли в Тампль (чему Наполеон, тогда молодой офицер, был свидетелем). Хотя Камбасерес, второй консул, также имел право жить в Тюильри, он разумно решил не переезжать: вскоре ему все равно пришлось бы покинуть дворец, который после плебисцита целиком потребовался одному Наполеону.
В Тюильри Наполеон водворился в бельэтаже, в покоях Людовика XVI с видом на сад, разбитый Екатериной Медичи, а Жозефина заняла апартаменты Марии-Антуанетты на первом этаже. «Я ощущаю присутствие призрака королевы, спрашивающей, что я делаю в ее кровати», – как будто сказала она гофмейстеру. Наполеон, по-видимому таких сомнений не испытывавший, якобы взял Жозефину на руки и отнес в спальню со словами: «Ну же, креолочка, прыгай в постель своих хозяев»{864}. Первый консул и его супруга нашли дворцу применение и каждые десять дней устраивали приемы на двести гостей. Из версальских кладовых в Тюильри доставили бронзу и гобелены, а приемную комнату затянули желтым и лиловым шелком. С того времени Жозефина играла главную роль в становлении стиля ампир, сказавшегося на дизайне мебели, моде, внутренней отделке и так далее. Кроме того, после революционного десятилетия она одной из первых озаботилась восстановлением этикета.
Вскоре после переезда в Тюильри Наполеон собрал для большой галереи дворца 22 статуи своих кумиров – не только неизбежных Александра Македонского и Юлия Цезаря, но и Ганнибала, Сципиона, Цицерона, Катона, Фридриха Великого, Джорджа Вашингтона, Мирабо, революционного генерала маркиза Огюста-Анри-Мари-Пико де Дампьера, а также герцога Мальборо (прославившегося победой при Бленхейме) и генерала Дюгомье (соседство с такими гениальными полководцами, как Густав II Адольф и Мориц Саксонский, ему обеспечила, похоже, прозорливость, позволившая Наполеону выдвинуться под Тулоном). Присутствовал в виде статуи и Жубер, теперь уже покойный и не способный причинить хлопот. Соседство этих героев (примерно половина была одета в тогу) сделало свое дело: на портрете первого консула работы Жана-Огюста Энгра он впервые предстал заложившим руку за отворот{865}.
Когда Сандос, швейцарский портной Жозефины, устроил знатной англичанке Мэри Берри экскурсию по апартаментам Бонапартов, она записала, что «республиканской простоте вполне извинительно изумление перед таким великолепием. Я видела прежний Версаль, видела Малый Трианон, но никогда не видела ничего великолепнее этого». Она описывает салон, «в наилучшем вкусе увешанный и украшенный сиренево-синим люстрином, расшитым жимолостью [орнамент] и каштанами». Второй салон, «украшенный желтым атласом с коричнево-красной (sang-de-boeuf) бахромой», оказался еще великолепнее. Особенно англичанку восхитило то, что «все зеркала задрапированы (drapes) и не обрамлены». Она любовно описала севрские вазы, столы из порфира, бронзовые накладки, подсвечники, стулья, «изысканные шпалеры», подсвечники и так далее. Гостью поразила спальня Бонапартов с обивкой из голубого шелка с бело-золотой бахромой. Мэри Берри отметила, что «оба они, как ни странно, спали в одной постели»{866}.
В обычае Наполеона было разумное вложение денег. Подозревая, что обойщики его обманывают, он спросил у министра, сколько может стоить вырезанная из слоновой кости рукоятка на веревке звонка. Тот признался, что не имеет об этом понятия, и тогда Наполеон отрезал рукоятку, вызвал камердинера, приказал одеться неприметнее, обойти несколько лавок, поинтересоваться ценой рукояток и заказать дюжину. Когда выяснилось, что рыночная цена на треть ниже той, что в счете, Наполеон просто вычел треть из сумм, причитающихся всем поставщикам{867}.
