«Во время консульства нам уже приказывали веселиться. О! Таким приказаниям мы всегда послушны! И когда перестали бояться осуждения за то, что любят танцевать, Париж снова сделался волшебным местом удовольствий и радостей», – вспоминала Лора д’Абрантес[86]{868}. Целью таких приказаний отчасти было оживление производства предметов роскоши, в котором французские портные, каретники, серебряных дел мастера и так далее всегда преуспевали, но не только. Наполеон рассчитывал, что оживление светской жизни продемонстрирует прочность положения его режима. Значительную долю дореволюционной французской экономики (особенно в Лионе – центре европейской шелковой промышленности) составляла индустрия роскоши, и Наполеон был твердо намерен ее возродить. Ему, первому консулу, приходилось носить мундир из красной (habit rouge) тафты с золотыми позументами, который его убедили выбрать Жозефина и крупный торговец шелком Леваше. «Не скрою, – сказал Наполеон, – что мне трудно будет привыкнуть к этому костюму, но моя решительность будет в таком случае иметь еще большую цену»[87]{869}. Нововведение привлекло художников, и один из них назвал его портрет так: «Бонапарт, первый консул Французской республики, в парадном костюме» (Buonaparte Premier Consul de la République Française dans son grand costume){870}. Консульская гвардия также получила новые мундиры. Башмаки сменили сабо. Гренадеры теперь носили высокие медвежьи шапки и темно-синие мундиры с белыми лацканами и красными эполетами[88]{871}.
Исключительно не вовремя – на следующий день после переезда Наполеона в Тюильри – граф Прованский, младший брат Людовика XVI (после смерти в 1795 году своего племянника он именовал себя королем Людовиком XVIII), написал Наполеону из Елгавы в Курляндии (совр. Латвия) и попросил разрешения вернуться во Францию. Людовик предложил Наполеону любую должность в королевстве при условии, что тот посадит его на французский престол. Наполеон сочинял ответ дольше полугода. «Я получил, месье, ваше письмо. Я благодарю вас за благородные слова, сказанные в нем. Вы не должны желать своего возвращения во Францию. Вам пришлось бы пройти по ста тысячам трупов. Принесите в жертву ваши интересы покою и счастью Франции. История зачтет вам это. Я не остался равнодушным к несчастьям вашего семейства и с удовольствием узнаю, что вы окружены всем, что может способствовать спокойствию вашего уединения», – писал он доброжелательнее, чем можно было ожидать от бывшего якобинца, но также недвусмысленно и решительно{872}. Наполеон рассказал Редереру и Маре о послании Людовика: «Письмо очень красивое, очень! Но и я написал письмо в ответ, и оно тоже прекрасное»{873}. Когда Жозефина передала Наполеону, что ее приятели-роялисты пообещали в случае реставрации Бурбонов поставить на площади Каррузель памятник, изображающий Бонапарта гением, возлагающим на голову короля венец, Наполеон пошутил: «Ну конечно! А под пьедесталом они зароют меня»{874}. Бурбоны не скоро смирились с изгнанием. Получив категорический отказ Наполеона, они начали с осени 1800 года готовить покушения на его жизнь.
Менее чем в пятнадцать недель Наполеон закончил революцию, обошел Сийеса, дал Франции новую конституцию, укрепил государственные финансы, заткнул рот оппозиционной прессе, приступил к искоренению разбоя в сельской местности и предпринял шаги к прекращению долгой войны в Вандее, сформировал сенат, трибунат, Законодательный корпус и Государственный совет, включил в правительство талантливых людей вне зависимости от их политических убеждений, поставил на место Бурбонов, послал мирные предложения (отвергнутые) Англии и Австрии, выиграл подавляющим большинством голосов, пусть не без подтасовок, плебисцит, реорганизовал местные органы власти и учредил Французский банк.
«Сейчас я своего рода манекен, утративший свободу и счастье, – написал Наполеон главнокомандующему Рейнской армией Моро 16 марта, когда Франция готовилась к новой схватке с австрийцами. – Роскошь – это прекрасно, но только в ретроспективе и в воображении. Я очень завидую вашей счастливой участи; вы со своими отважными солдатами свершите великие дела. Я с радостью обменял бы свой консульский пурпур на эполеты бригадного генерала, сражающегося под вашей командой… Я очень надеюсь, что обстоятельства позволят мне прийти и подать вам руку помощи»{875}. Три недели спустя обстоятельства сложились как нельзя более кстати. Австрийский полководец Михаэль-Фридрих-Бенедикт Мелас разбил Сульта при Кадибоне, отбросил его к Савоне и принудил Массена укрыться в Генуе, которую вскоре осадил. Пришло время вернуться на войну.
