2 июня Мелас, желая сосредоточить силы, приказал Отту снять осаду Генуи. Отт оставил приказ без внимания, поскольку Массена только что запросил условия сдачи города. В тот же день в 18:30 Наполеон под проливным дождем въехал через ворота Верчелли в Милан и расположился в эрцгерцогском дворце. Там он принял Франческо Мельци д’Эриля, управлявшего Цизальпинской республикой, и до 2 часов ночи диктовал депеши, занимался формированием нового городского правительства и освобождением из тюрем политических заключенных, схваченных австрийцами (они сделали Милан своим региональным штабом). Кроме того, Наполеон ознакомился с перехваченными депешами Меласу из Вены, из которых узнал о численности войск противника, их диспозиции и воинском духе. В Милане к Наполеону присоединился Монсей со своей дивизией – увы, с немногими пушками и почти без боеприпасов. Тогда же Ланн вошел в Павию, и, хотя тридцать захваченных здесь орудий оказались заклепанными, французам удалось починить пять из них. К радости Наполеона, в его руки попало и письмо Меласа, адресованное любовнице в Павии. Австрийский командующий советовал женщине не волноваться, поскольку французская армия вряд ли появится в Ломбардии{892}. 11 и 16 мая Наполеон в письмах Жозефине расспрашивал ее о «маленькой кузине» и рассказывал о сыне Евгении. 29 мая Наполеон написал снова: «Через десять дней я надеюсь очутиться в объятиях моей Жозефины, всегда хорошей, когда она не плачет и не кокетничает»{893}.
Генуя пала 4 июня. К тому времени от голода и болезней, связанных с недоеданием, умерло около 30 000 из 160 000 горожан и 4000 французских солдат. Еще 4000 солдат, способных передвигаться пешком, с почетом отпустили во Францию, а 4000 больных и раненых вернули домой английские корабли. Руководивший блокадой Генуи с моря адмирал лорд Кит нашел полезным удаление стольких французов подальше от театра военных действий{894}. Здоровье Массена было подорвано – не в последнюю очередь потому, что он ел то же, что ели его солдаты. Он не вполне простил Наполеона за то, что тот не пришел на помощь. В свою очередь, Наполеон (ни разу в жизни не сидевший в осаде) сетовал, что Массена не продержался на десять дней дольше. На острове Святой Елены он вспоминал: «От голода могло умереть несколько стариков и женщин, но он не должен был сдавать Геную. Если всегда думать о гуманности, только о гуманности, придется прекратить воевать. Я не знаю, как вести войну согласно этому галантному плану»{895}. Наполеон критиковал Массена даже в мемуарах, сравнивая его поступок с поступками галлов Верцингеторига, осажденных Цезарем в Алезии. Если бы Массена продержался еще десять дней, Отт, возможно, не успел бы явиться к Маренго.
Ставки Наполеона были гораздо крупнее, нежели судьба одного города: он рассчитывал перебить или захватить всех до единого австрийцев западнее Милана{896}. Именно сопротивление защитников Генуи позволило ему обойти Меласа, и тому пришлось отказаться от захвата (вместе с английским адмиралом Китом) Тулона и возвращаться на восток, чтобы восстановить нарушенные линии сообщения. Теперь последними крупными переходами через реку По, еще не захваченными французами, оставались Пьяченца и Валенца, и Мелас двинул туда несколько колонн.
В Милане Наполеон расспросил об австрийской диспозиции Франческо Толи – двойного или даже тройного агента – и других лазутчиков. 4 июня Наполеон посетил театр «Ла Скала», где был встречен бурной овацией, и провел ночь с примадонной, 27-летней красавицей Джузеппиной Грассини. Следующим утром Бертье застал их за завтраком{897}. «Не приглашаю тебя сюда, – холодно заметил Наполеон в следующем письме Жозефине. – Через месяц я тронусь в обратный путь. Надеюсь найти тебя в порядке»{898}. В тот же день (по-видимому, после ухода синьорины Грассини) во дворец явилось двести католических священников, чтобы обсудить вопросы веры. Наполеон выразил желание ознакомить их «с чувствами, влекущими [его] к католической, апостольской и римской вере»{899}. Менее года назад Наполеон объявил перед диваном в Каире, что «нет иного Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед – его пророк». Теперь он об этом промолчал, зато объяснил, что католичество «особенно благоприятно для республиканских установлений. Я сам философ и знаю, что в любом обществе не признается благочестивым и добродетельным человек, не понимающий, откуда он пришел и куда идет. В этом отношении один разум не способен вести человека; без религии непрестанно бродишь во тьме»{900}. Вера, с точки зрения Наполеона, – явление развивающееся и даже имеющее стратегическое значение. Он вполне серьезно утверждал, что принимал веру, обычную для тех мест, где он воевал, а на севере Италии это было католичество.
