Наполеон: биография полностью

Наполеон подозревал, что заключенный в Амьене мир не сохранится надолго. Это становится ясно из его инструкций генералу Матье Декану, в марте 1803 года отправленному с четырьмя кораблями и 1800 матросами в Индию для «сношений с народами или государями, сильнее всего недовольными гнетом Английской [Ост-Индской] компании». Кроме того, Наполеон хотел, чтобы Декан оценил состояние английских крепостей в Индии и возможность содержать там армию при условии, что французы «не будут хозяевами морей» и едва ли смогут оказать ей «значительную поддержку»{1142}. Наполеон заявил Декану, что, если боевые действия возобновятся до сентября 1804 года, он окажется «в состоянии добиться такой огромной славы, которая с легкостью превзойдет вековую память людей». Наполеон почти не делал различия между труднодостижимым и несбыточным, но из инструкций Декану видно, что столь скорой войны он не ожидал.

В сентябре 1802 года к Наполеону возвратилась давняя англофобия. Он пенял министерству внутренних дел на то, что во время трехчасового визита в Лувр он заметил там гобелен с изображением осады англичанами Кале в 1346 году: «Парижская публика не должна видеть подобные вещи»{1143}. 28 декабря он написал Талейрану из Сен-Клу: «Кажется, у нас не мир, а только перемирие… Вина за это лежит целиком на английском правительстве»{1144}. Все затруднения, осложнявшие исполнение Амьенского договора (экспедиции Себастьяни и Декана, пребывание Кадудаля в Лондоне, выпады эмигрантской прессы, компенсация сардинскому королю и Вильгельму V Оранскому, вопрос о независимости Швейцарии, удержание англичанами Голландии, Александрии, Пондишери, Капской колонии и особенно Мальты, а также тарифный режим во Франции), могли быть разрешены при наличии доверия и доброй воли – увы, отсутствовавших у обеих сторон. Георг III со своим обычным благоразумием (когда он пребывал в рассудке) называл мир «экспериментальным», и таковым его всегда считало и английское правительство. Вскоре Англии стало понятно, что эксперимент провалился{1145}.

30 января 1803 года Le Moniteur поместила на восьми полосах рапорт Себастьяни о поездке в Левант. Из рапорта следовало, что французы могут вернуть себе Египет, выделив на эту задачу не более 10 000 солдат. То была сознательная провокация, и у Англии, естественно, возродились опасения насчет раздела Османской империи французами совместно с русскими. «Поскольку никому и в голову не приходило, что Бонапарт может сделать что-нибудь просто так, – писал член Государственного совета Пеле, – вывод был очевидным»{1146}. Наполеон отказался обсуждать рапорт с послом Уитвортом или хотя бы объясниться. Но то обстоятельство, что рапорт Себастьяни вообще был опубликован, показывает, что это был дипломатический инструмент, а не настоящий план действий: если бы Наполеон всерьез обдумывал возвращение в Египет, он едва ли объявил бы об этом в газете. В 1803 году он не хотел войны, но не желал и ослабления позиций Франции даже ради предотвращения войны. «С каждым днем бледнеет глубокое впечатление от их недавних поражений и тает престиж, доставленный нам нашими победами, – заявил он в то время члену Государственного совета. – Отсрочка на руку только им»{1147}.

9 февраля англичане объявили, что приостанавливают передачу любых территорий, пока Франция не даст «удовлетворительное объяснение» своим недавним действиям в Этрурии, Швейцарии и Леванте. Через девять дней Наполеон напомнил Уитворту о Мальте и Александрии и посетовал, что в английской прессе не прекращаются нападки на него. «Давайте же объединимся и не будем из-за этого враждовать, – предложил он, имея в виду противоречия, толкающие к войне, – и вместе мы определим будущее мира». Уитворт принял эти слова за чистую риторику, но, как показало аналогичное предложение, сделанное в Тильзите царю, Наполеон мог говорить и всерьез. Уитворт, однако, не поверил ему и не придал его словам значения, а заговорил о Парме, Пьемонте и Швейцарии. Наполеон назвал это «пустяками». После возобновления войны англичане порицали Наполеона за бесцеремонное обращение с малыми государствами, но его ответ Уитворту выглядит совершенно логично в рамках партнерства, при котором будущее мира определяют Англия с ее обширными заморскими колониями и Франция, владеющая континентальной Европой{1148}. В целом Наполеон (вероятно, умышленно) в тот раз был резок, и Уитворт докладывал: «Мне казалось, что я слышу скорее какого-то драгунского капитана, а не главу одного из могущественнейших государств Европы»{1149}.