Затем Наполеон отошел, чтобы поговорить с русским послом графом Аркадием Марковым и испанским – Хосе-Николасом де Асара. «Англичане хотят войны, – провозгласил Наполеон, – но если они первыми обнажат шпагу, то пусть знают, что я последний вложу шпагу в ножны. Они не уважают договоры, которые отныне должно укрыть черным крепом»{1156}. Уитворт докладывал: вслед за тем Наполеон снова подошел, «к великой моей досаде, и возобновил, если это можно так назвать, беседу, говоря лично мне что-то учтивое». Затем Наполеон вернулся к предмету разговора:
НАПОЛЕОН. К чему эти приготовления? Против кого эти меры предосторожности? У меня на французских стапелях нет ни единого линейного корабля, но, если вы хотите вооружаться, я тоже буду вооружаться; если вы хотите драться, я тоже буду драться. Вы, может быть, убьете Францию, но запугать вы ее не можете.
УИТВОРТ. Никто не желает этого. Мы хотим жить в мире с ней.
НАПОЛЕОН. Тогда нужно соблюдать договоренности! Вы будете нести ответственность за это перед всей Европой{1157}.
Уитворт прибавил, что Наполеон был «чересчур возбужден для того, чтобы было благоразумно продолжать беседу. Поэтому [я] ничего не ответил, и он, повторяя эту последнюю фразу, удалился в свои покои»{1158}. Этот разговор слышали не менее двухсот человек, и все они, по словам Уитворта, ощутили «крайнюю непристойность его поведения и полнейший недостаток достоинства, а также несоблюдение в этом случае приличий».
В самом ли деле сказанное Наполеоном было настолько возмутительным? «Ястреб», желающий войны, не был бы «возбужден»: так ведет себя лишь человек, всерьез озабоченный тем, что мир вот-вот будет нарушен, например, из-за недоразумений в связи с вооружением флота. Наполеону ставили в вину то, что на приеме он угрожал Уитворту и оскорблял его. Нам неизвестно, каким тоном Наполеон говорил с послом и какими жестами сопроводил сказанное, но в самих его словах нет ни угрозы, ни оскорблений. (И, конечно, позднейшее заявление, будто Уитворт испугался, что Наполеон ударит его, не подтверждается рассказами очевидцев. Оно не принадлежит самому Уитворту и с уверенностью может быть приписано английским пропагандистам{1159}.) К 4 апреля, когда они снова встретились, флегматик Уитворт отметил: «У меня имелись все причины быть довольным его обращением со мной»{1160}.
Учитывая, что все еще шла операция в Сан-Доминго, Декан находился на пути в Индию и продолжалось восстановление французской экономики, весной или летом 1803 года Наполеон войны не хотел. У англичан имелось 120 линейных кораблей. Франция располагала 42 линейными кораблями, причем лишь 13 было готово к боевым действиям. Наполеон, однако, знал, что нужно готовиться. «Как в нашем состоянии, – спросил он 13 марта у военно-морского министра адмирала Дени Декре, – нанести наибольший ущерб английской торговле в случае войны на море?»{1161} Отправляя два дня спустя бригадного генерала Кольбер-Шабане к царю Александру, Наполеон точно изложил свою позицию: он «очень занят вычерчиванием каналов, устройством мануфактур, входит в вопросы народного просвещения», но, если в разговоре с царем «пойдет речь о войне с Англией, вы скажете, что французская нация, видя размер существующей неприязни, желает лишь скрестить с ней шпаги»{1162}. Одновременно Наполеон, как обычно, занимался и другими делами. В следующем месяце он приказал шефу полиции Руана выселить двух женщин, Лизу и Жиль, за сто километров от города и запретил проституткам (filles publiques) появляться в привилегированных ложах местного театра{1163}.
