2 октября Сидни Смит предпринял неудачное нападение на Булонскую флотилию, напомнив Наполеону об опасности использования брандеров в гавани. Как всегда, его мысли занимало и другое, великое и малое, и четыре дня спустя император распорядился, чтобы Фуше снял запрет на освистывание пьемонтскими театралами несимпатичных им балетов{1309}. Через три дня после неудачной атаки Смита английский флот добился гораздо большего успеха. Четыре фрегата без объявления войны напали на испанский конвой, потопили один корабль и захватили остальные три, везшие серебряной монеты и золотых слитков на 900 000 фунтов стерлингов. Это был вопиющий акт пиратства, но Англия подозревала, что Испания, французский союзник по Сан-Ильдефонсскому договору, собиралась объявить войну, как только сокровища были бы доставлены в Кадис.
Искусность Наполеона в делах управления наглядно демонстрируют 22 письма, написанные им всего за один октябрьский день 1804 года. Письма эти, кроме прочего, касаются восстановления в Испании иезуитского ордена («Я никогда не потерплю, чтобы это произошло во Франции»), количества приезжающих в Париж британцев («Всех ли выслали прочь?»), выяснения у военно-морского министра Декре «смысла пребывания адмиралов в Париже», желательности объединения сорока парижских католических женских школ, принятия законов об охоте по образцу английских, а также недовольства адвокатурой («этой кучкой пустословов и подстрекателей к революции, которых воодушевляют лишь злодейство и коррупция»){1310}. Постоянные придирки к Декре перемежались редкими попытками его очаровать. «Мне жаль, что вы сердиты на меня», – написал он в декабре, прибавив, что «в конце концов, когда гнев проходит, не остается ничего, и я надеюсь, что вы не затаите на меня обиду»{1311}.
Ночью 24 октября из дома в окрестностях Гамбурга (вольного ганзейского города под протекторатом Пруссии) французы – выказав такое же пренебрежение к международному праву, как недавно английский флот, – выкрали английского дипломата Джорджа Рамболда и водворили его в тюрьму Тампль. Он содействовал, как и Френсис Дрейк в Мюнхене и Спенсер Смит в Штутгарте, заговорам французских эмигрантов. Спустя двое суток Рамболда освободили, и он вернулся в Англию. Король Пруссии выразил сдержанный протест по поводу нарушения суверенитета Гамбурга. Позиция Наполеона основывалась на том, что посол должен быть «служителем мира, его долг всегда священен и исходит из морали», а английское правительство сделало Рамболда «орудием войны, имеющим право делать все, что угодно». Наполеон приказал Талейрану задать англичанам вопрос: «не принимают ли они европейских суверенов за кучку индийских набобов?»{1312}
Приготовления к коронации шли полным ходом. «С изготовлением костюмов запаздывают, – извещал Наполеона Камбасерес. – Мой, однако, уже готов»{1313}. Папа римский выехал в Париж 2 ноября, но дал понять, что оплакивает герцога Энгиенского, «великую невинную жертву»{1314}. 25 ноября Наполеон встретил папу между Немуром и Фонтенбло, и три дня спустя они вместе въехали в Париж. Наполеон распорядился, чтобы чиновники относились к понтифику так, как если бы тот располагал двухсоттысячной армией: это едва ли не самый лестный комплимент в его устах{1315}. Чтобы папа римский согласился провести церемонию коронации, Наполеон пообещал жениться на Жозефине церковным браком вдобавок к гражданскому, заключенному ими в 1796 году, и вечером 1 декабря кардинал Феш в присутствии Талейрана, Бертье и Дюрока совершил в Тюильри венчание{1316}. Жозефина переправила Евгению свидетельство о заключении брака – на тот случай, если Наполеон когда-нибудь вздумает отрицать этот факт.
