Что больше всего поразило меня в моих сношениях с Наполеоном… так это необыкновенная проницательность ума и великая простота в ходе его мысли. В разговоре с ним я всегда находил очарование, трудно поддающееся определению. Подходя к предмету, он схватывал в нем самое существенное, отбрасывал ненужные мелочи, развивал и отделывал свою мысль до тех пор, пока она не становилась совершенно ясной и убедительной, всегда находил подходящее слово или изобретал его там, где еще его не создал язык; благодаря этому беседы с ним всегда глубоко интересны. Он не беседовал, но говорил; благодаря богатству идей и легкости в их выражении он умел ловко овладевать разговором, и один из обычных оборотов речи был следующий: «Я вижу, – говорил он вам, – чего вы хотите; вы желаете прийти к такой-то цели; итак, приступим прямо к вопросу». Он выслушивал, однако, замечания и возражения, которые ему делали; он их принимал, обсуждал или отвергал, никогда не нарушая тона и характера чисто делового разговора, а я никогда не испытывал ни малейшего смущения, говоря ему то, что считал истиной, даже тогда, когда последняя не могла ему понравиться[150]{1552}.
В то время Меттерних, кажется, не считал Наполеона отчаянным эгоистом, каковым вывел в мемуарах.
Пруссаков привел в ярость суд над издателем и книготорговцем Иоганном Пальмом. Этого уроженца Вюртемберга арестовали в нейтральном Нюрнберге, где он продавал немецкие националистические и антинаполеоновские сочинения. 25 августа на суде Пальм отказался назвать автора (считается, что это был Филипп Йелин) памфлета «Германия в своем унижении» и на следующий день был расстрелян в Браунау[151]. «Распространение клеветы в местах, занятых французскими армиями, с тем, чтобы восстановить против них население, – это незаурядное преступление», – сказал Наполеон Бертье. Пальма быстро стали считать мучеником{1553}.
В день суда над Пальмом Фридрих-Вильгельм III под влиянием королевы Луизы и берлинских «ястребов» – фон Гарденберга, двух своих братьев и племянника Фридриха Великого – отправил Наполеону ультиматум с требованием к 8 октября эвакуировать все французские войска к западу от Рейна. При этом он допустил неосторожность, не начав заранее переговоры ни с Россией, ни с Англией, ни с Австрией{1554}. Молодые прусские офицеры дошли даже до того, что точили сабли о ступени французского посольства в Берлине{1555}.
К началу сентября Наполеон решил, что царь Александр, не ратифицировавший договор Убри, в случае войны займет сторону Пруссии, и 5 сентября отдал приказ Сульту, Нею и Ожеро сосредоточить войска на прусской границе. Наполеон рассчитывал, что если он за восемь дней приведет армию к Кронаху, то марш на Берлин займет всего десять дней и он сможет выбить Пруссию из игры прежде, чем Россия придет ей на помощь. Наполеон поставил под ружье 50 000 рекрутов, мобилизовал 30 000 солдат резерва и разослал агентов с заданием изучить дороги из Бамберга в столицу Пруссии.
Наполеону, если он намеревался вести 200 000 человек, разделенных на шесть корпусов, а также кавалерийский резерв и гвардию, на сотни миль вглубь вражеской территории, требовались точные сведения о местности, в первую очередь о реках, запасах, хлебопекарнях, мельницах и складах. Военные топографы, составлявшие для него карты, получили распоряжение фиксировать все мыслимые данные – в первую очередь «длину, ширину и тип дорог… Водные преграды должны быть тщательно отмечены и обмерены, с мостами, бродами, глубиной и шириной русла… Количество домов и число жителей городов и деревень… Высота холмов и гор»{1556}.
