18 сентября в Сен-Клу Наполеон выпустил знаменитое воззвание, в котором пообещал мир лишь тогда, когда будет повержен «леопард», то есть Англия, захвачен Гибралтар и отмщен Байлен:
Солдаты! Я нуждаюсь в вас. Отвратительное присутствие леопарда оскверняет Испанию и Португалию; пусть в ужасе бежит прочь при вашем приближении. Понесем же своих орлов, не знающих поражений, к Геркулесовым столпам [к Гибралтару] – еще есть оскорбления, требующие отмщения. Солдаты! Вы превзошли славу армий современности, но сравнились ли вы своей славой с солдатами Рима, которые в рамках одной кампании одерживали победы на Рейне, Евфрате, в Иллирии и на Тагусе [Тахо]? Долгий мир и верное процветание увенчают ваши труды{1838}.
Победить будет тем легче, рассказывал он Жозефу, что «испанский народ жалок и труслив, он напоминает известных мне арабов»{1839}.
В Париже Наполеон не терял времени даром. Он убедился, что законодатели приняли все меры для призыва на службу 60 000 рекрутов 1806–1809 годов, и посетил панораму на бульваре Капуцинок, 21, изображавшую Тильзит. На следующий день он отбыл в Эрфурт, в 644 километрах от Парижа, и прибыл туда через пять дней.
Свидание в Эрфурте состоялось в период явного охлаждения франко-российских отношений. Настало, как Наполеон объяснил Савари, «время оценить прочность успехов в Тильзите»{1840}. Весь тот год Наполеон писал теплые письма царю Александру («В этих немногих строках я открыл вашему величеству всю свою душу… Наши усилия в Тильзите определят судьбу мира»). После победы французов под Фридландом и включения Финляндии в состав Российской империи кризис разрешился, и Александра стал тяготить альянс, дорого ему обходившийся из-за глубоко непопулярной у русских континентальной блокады{1841}. Ранее в том месяце Александр писал матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне, что «интересы вынуждают» его к союзу с Францией, но, «если все будет по воле Божьей, придет час, когда мы спокойно будем наблюдать падение Наполеона… Мудрость политики в выжидании, чтобы действовать в подходящий момент»{1842}. Ехать в Эрфурт необходимо, объяснял он, ведь это «спасет Австрию и сохранит ее силу до верного часа, когда ее можно будет применить ради всеобщего блага. Этот час может быть близок, но еще не настал; торопить его означало бы все погубить, все потерять». России «надо иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы… А для этого мы должны работать в глубочайшей тайне и не кричать о наших вооружениях и приготовлениях публично, не высказываться открыто против того, к кому мы питаем недоверие»[185]{1843}. В частной переписке Александр продолжал называть Наполеона «Бонапартом», иногда – «корсиканцем»{1844}. Приказывая министру иностранных дел графу Николаю Румянцеву сохранять близость с Францией, Александр в дипломатической и военной сферах готовился «действовать в подходящий момент».
Эрфурт, прелестный городок в Тюрингии, избрали для свидания потому, что это был французский анклав в центре Рейнского союза, личное владение Наполеона со времен Тильзита. Наполеон встретил Александра в 8 километрах от города 28 сентября, в среду. Выйдя из карет, монархи «сердечно обнялись»{1845}. Александр надел звезду ордена Почетного легиона, Наполеон – русский орден Андрея Первозванного. В Тильзите Александр подарил Наполеону малахитовые столик, вазу и канделябры, теперь выставленные в Малахитовом салоне версальского Большого Трианона. В Эрфурте Наполеон преподнес Александру один из двух изготовленных в Севре сервизов со сценами из «Путешествия в Нижний и Верхний Египет» Виван-Денона. Этот подарок справедливо считается одним из самых щедрых, когда-либо преподнесенных друг другу монархами[186]{1846}. За столом Наполеон сажал Александра по правую руку. Они почти каждый день обедали вместе, навещали друг друга в личных покоях, провожали до дверей и всякий раз прощались. Ежевечерне они даже по очереди сообщали гофмаршалу пароли ночных караулов.
