Под «честью» Наполеон подразумевал собственный престиж, но он явно не понимал, что из-за двух польских районов и пока не существующей целостности Великого герцогства Варшавского собирается рискнуть и честью, и престижем, и даже престолом. Все еще рассчитывая на столкновение по образцу Аустерлица, Фридланда или Ваграма, он полагал, что целенаправленное и точное повторение кампании 1807 года (в большем масштабе) не слишком рискованно. Хотя три чрезвычайных призыва конскриптов в 1812 году дали Наполеону не менее 400 000 новобранцев (всего в 1805–1813 годах были призваны 1,1 млн конскриптов) для похода в Россию, он не учел, что теперь ему будет противостоять очень изменившаяся русская армия (впрочем, сохранившая стойкость, восхитившую его при Пултуске и Голымине). Теперь более половины русских офицеров были опытными ветеранами, а треть офицерского корпуса участвовала в шести и более сражениях. Россия изменилась, но Франция этого не заметила. Наполеон, хотя и не стремился к войне, был совсем не против «поднять перчатку» – русское Положение о нейтральной торговле, – брошенную Александром.
Еще один веский довод против войны появился в июле 1811 года, когда стало ясно, что Нормандию и многие районы юга Франции ждет неурожай (неофициально Наполеон признавал и голод){2131}. Субсидирование хлебопекарной отрасли ради предотвращения беспорядков превратилось, по словам обеспокоенного министра Паскье, в «гигантское бремя для правительства». К 15 сентября цена четырехфунтовой буханки хлеба выросла почти вдвое (до 14 сантимов), и Наполеон «очень не хотел» дальнейшего повышения{2132}. Он возглавил часто собиравшийся продовольственный комитет, который контролировал цены. Тем временем в сельских районах, по выражению Паскье, «тревогу стал сменять ужас».
На хлебных рынках порой вспыхивали яростные потасовки. По сельским районам Нормандии бродили банды голодных попрошаек, а мельницы подвергались разграблению и даже уничтожались. Наступил момент, когда Наполеон распорядился закрыть ворота Парижа, чтобы пресечь вывоз из столицы хлеба. Кроме того, он приказал раздать 4,3 млн порций супа с горохом и ячменем{2133}. В Кан и другие города были посланы солдаты, чтобы пресечь хлебные бунты, и мятежников, в том числе женщин, стали казнить. В итоге сдерживание цен на зерно и хлеб вкупе с частными (по согласованию с префектами) благотворительными инициативами в департаментах, открытием бесплатных столовых, изъятием запасов продовольствия и суровым наказанием бунтовщиков помогли смягчить остроту проблемы{2134}.
Хотя летом 1811 года Лористон и Румянцев продолжали переговоры о компенсации за Ольденбург и смягчение Положения о нейтральной торговле, по обе стороны польской границы шли военные приготовления. 15 августа в Тюильри Наполеон на приеме по случаю дня своего рождения потребовал от посла Александра Куракина объяснений. Он давно уже разговаривал с послами откровенно (с кардиналом Консальви из-за конкордата, с Уитвортом из-за Амьенского мира, с Меттернихом накануне войны 1809 года – и так далее), но ведь послы отчасти и нужны для всестороннего и откровенного обсуждения проблем. Теперь, во время получасовой выволочки, император объявил Куракину, что поддержка Россией Ольденбурга, ее польские и (вероятно) английские интриги, нарушение ею континентальной блокады и ее военные приготовления делают войну вероятной, но Россия, подобно Австрии в 1809 году, окажется в одиночестве, без союзников. Этого можно было бы избежать в случае заключения нового франко-русского союза. Куракин ответил, что у него нет полномочий для такого акта. «Нет полномочий? – вскричал Наполеон. – Так напишите, чтобы вам их прислали»{2135}.
На следующий день Наполеон и Маре проделали большую работу, разобрав вопросы компенсации за Ольденбург, признания Польши, раздела Турции, континентальной блокады, изучив все посвященные этим предметам документы с момента заключения Тильзитского договора. Все это убедило Наполеона, что русские неискренни, и тем вечером он заявил членам Государственного совета, что в 1811 году из-за надвигающейся зимы поход в Россию невозможен, но в 1812 году, уверившись в помощи пруссаков и австрийцев, царя можно будет наказать{2136}. Надежды русских на военный союз с Пруссией и Австрией не оправдались из-за страха Берлина и Вены перед Наполеоном, однако обе страны тайно и устно заверили Александра, что их помощь Франции будет минимальной (по выражению Меттерниха, «символической»), как и действия русских в 1809 году против Австрии.
