Кампания 1813 года стоила жизни двум маршалам, Бессьеру и Понятовскому, и не менее чем 33 генералам. В том же году Наполеону изменил Мюрат: сопровождая императора в Эрфурт 24 октября, он тайно согласился присоединиться к союзникам в обмен на гарантии сохранения за ним неаполитанского престола. При всем этом Наполеон не унывал, по крайней мере не подавал виду. Приехав 9 ноября в Париж, император, по словам Фэна, «приложил все усилия, чтобы наилучшим образом использовать остающиеся у него ресурсы»{2622}. Министром иностранных дел вместо Маре Наполеон назначил Коленкура (после того как дважды предложил этот пост безработному Талейрану, чтобы продемонстрировать свое стремление к примирению), объявил чрезвычайный набор в 300 000 человек и вопреки усилившимся антипризывным настроениям получил 120 000 конскриптов, а также всерьез рассматривал мирные предложения союзников, привезенные из Франкфурта бароном Огюстом де Сент-Эньяном, своим бывшим шталмейстером и зятем Коленкура{2623}. По так называемым Франкфуртским предложениям, Франция возвращалась в свои «естественные границы» по Лигурийским Альпам, Пиренеям, Рейну и Арденнам – к «границам при Бурбонах» (хотя Бурбоны часто их нарушали, отправляясь в завоевательные походы). Наполеон должен был отказаться от Италии, Германии, Испании и Голландии, но не от всей Бельгии{2624}. Наполеон сказал Фэну, что собирается оставить Пиренейский полуостров и германские земли, но не Италию (которая в случае войны «может сделать отвлекающий маневр» против Австрии) и не Голландию, которая «дала столько ресурсов»{2625}. В ситуации, когда в Испании сохранялось всего несколько гарнизонов и он не мог защищаться на Рейне, это было не более чем фанфаронство.
14 ноября Наполеон (в тот день ему доставили Франкфуртские предложения) выступил в Тюильри перед руководителями сената. «Еще год назад вся Европа шла с нами, – заявил он откровенно. – Теперь вся Европа идет против нас. Факт в том, что мнение света определяет или Франция, или Англия… Потомки скажут, что, если возникли великие, грозные обстоятельства, они оказались по плечу Франции и мне»{2626}. На следующий день Наполеон приказал Коленкуру (на случай, если англичане подойдут к Марраку близ Байонны): «[Pамок] сжечь, как и все принадлежащие мне дома, чтобы они не могли спать в моей постели»{2627}.
Когда Наполеон приказал удвоить акцизы на табак и почтовые марки, а также (чтобы собрать 180 млн франков) увеличить налог на соль вдвое, он признался министру казначейства Мольену, что эти меры – «дижестив», который он «приберегал до последней степени жажды». Поскольку в казначействе оставалось всего 30 млн франков, время пришло{2628}. Наполеон распорядился прекратить выплату пенсий и жалованья, но не оплату заказов министерства военного снабжения.
1 декабря союзники обнародовали во Франкфурте проект мира, «гарантировавший Французской империи большую протяженность территории, чем Франция имела когда-либо при королях», и Паскье и Лавалетт оповестили Наполеона, что, по данным полиции, население желает, чтобы он принял предложенные условия{2629}. «Пришло время встречи, – мелодраматически заявил Наполеон Савари. – Им кажется, что лев умер. Кто начнет вершить свою отсроченную месть? Если Франция меня оставит, я ничего не смогу сделать; но скоро они об этом пожалеют»{2630}. На следующий день Коленкур в письме Меттерниху принял «условия в общем и целом»{2631}. 10 декабря, когда Веллингтон перешел Нив, а Сульт отступил к реке Адур, Меттерних ответил, что союзники ждут реакции англичан на предложения Коленкура. Наполеоновские войны могли закончиться тогда и там, но англичане воспротивились миру, оставляющему в распоряжении Франции бельгийское побережье (в первую очередь Антверпен), которое могло служить плацдармом для нападения на Англию.
Несогласие Каслри с предложениями Меттерниха сорвало попытку примирения во Франкфурте, особенно когда в январе 1814 года английский министр прибыл на континент и убеждал царя отказаться от всяких переговоров с Наполеоном{2632}. Он не верил, что долгий мир возможен, если тот удержит французский престол.
«Блистательные победы минувшей кампании прославили французское оружие, – заявил Наполеон Законодательному корпусу 19 декабря. – Беспримерное отступничество наших союзников сделало эти победы бесполезными. Все обратилось против нас, и Франция подверглась бы опасности, если бы ей изменили энергия и единодушие французов». «Дания и Неаполь остаются верны союзу с Францией», – сказал Наполеон, хотя в частных разговорах он выражал опасения относительно неаполитанцев и напомнил, что его сестра Элиза, великая герцогиня Тосканская, не отправила ни единого ружья Каролине и Мюрату, вернувшемуся в Италию договариваться с австрийцами. Наполеон объявил депутатам, что «не станет возражать против восстановления мира», и с вызовом закончил: «Благополучие никогда меня не прельщало; я снесу удары судьбы»{2633}.
