Наполеон закрепил политические и общественные успехи революции уже благодаря тому, что пятнадцать лет не отдавал власть Бурбонам. Еще десять лет отделяет начало революции от 18 брюмера. После падения Бастилии выросло целое поколение, и французы привыкли к возникшим свободам и установлениям. Однако кровь и деньги, которыми были оплачены войны шести легитимистских коалиций против революционной и наполеоновской Франции, затмили эти успехи в глазах многих людей. После 22 лет войны французский народ страстно желал мира и взамен был готов мириться с присутствием казачьих палаток в Булонском лесу. Вскоре Наполеон узнал, что не может положиться и на собственных префектов: лишь двое из них, де Лезей-Марнезия (в Страсбурге) и де Бри (в Безансоне), подчинились приказу укрыться в столице департамента и оказать сопротивление оккупантам. Остальные префекты либо «отошли от дел», то есть спрятались в глуши при первых известиях о столкновениях, либо просто капитулировали, подобно Луи-Александру Эмберу де Фленьи в Вогезах. Некоторые, как Луи де Жирарен из департамента Нижняя Сена (совр. Приморская Сена), подняли королевское знамя{2645}. Когда Наполеон явился с Эльбы, некоторые префекты сумели вернуться к бонапартистским убеждениям, а после Ватерлоо снова стали роялистами{2646}. Клод де Жессен, префект департамента Марна в 1800–1838 годах, умудрился сохранить свой пост при всех режимах.
Наполеон был разочарован тем, что в 1814 году так мало французов (около 120 000 человек из номинального набора, превышающего это количество в несколько раз) отозвалось на его призыв взяться за оружие, но обмундирования и оружия едва хватало и тем, кто явился в полковые депо. Рекрутские наборы прошлых лет оттолкнули от Наполеона зажиточное крестьянство – его главную социальную базу. Из-за призыва вспыхивали кровопролитные бунты. В период империи, с марта 1804 по ноябрь 1813 года, 2 432 335 человек были призваны на военную службу 15 декретами, 18 сенатусконсультами и 1 распоряжением Государственного совета, и почти половина набора пришлась на 1813 год, когда вербовщики игнорировали требования к минимальному возрасту и росту{2647}. (В Молодую гвардию теперь брали рекрутов ростом 5 футов 2 дюйма [157 сантиметров] вместо прежних 5 футов 4 дюймов [162 сантиметра].) В 1800–1813 годах показатель уклонения от призыва снизился с 27 до 10 %. К концу 1813 года он вырос более чем до 30 %. В Воклюзе и северных департаментах начались крупные антипризывные бунты{2648}. В Азбруке толпа (более 1200 человек) едва не убила супрефекта. Были вынесены четыре смертных приговора. В 1804 году Наполеон предсказал, что однажды непопулярность конскрипции и акцизов (droits réunis) его погубит. Пеле записал, что это «пророчество сбылось буквально: в 1814 году слова “Plus de conscription – plus de droits réunis” [“Хватит конскрипции, хватит акцизов”] были написаны на знаменах Реставрации»{2649}. Кроме алкоголя, табака и соли, акцизы теперь взимались также с продажи золота и серебра, почтовых марок и игральных карт. Французы платили, но возмущались{2650}.
После разгрома в России и до возобновления военных действий Наполеон имел четыре месяца для восстановления и дооснащения армии. Теперь же у него было всего шесть недель. Наполеон, отличавшийся хорошим знанием себя (это была одна из самых привлекательных черт его характера), говорил в начале 1814 года: «Я не боюсь признать, что слишком много воевал; я создал громадные планы, я хотел обеспечить за Францией господство над всем светом»{2651}. Теперь это стало несбыточным, однако Наполеон надеялся, нанося с опорой на внутренние коммуникации мощные удары любому противнику, представлявшему Парижу наибольшую угрозу, склонить союзников к принятию Франкфуртских условий мира и так спасти свой трон. К вероятному поражению он относился философски. «Что сказали бы люди, если бы я умер?» – спросил Наполеон у придворных и, пожав плечами, сам же ответил, не дожидаясь, пока те придумают что-нибудь достаточно подобострастное: «Они скажут: “Уф!”»{2652}
Человек, присутствовавший в 1814 году на новогоднем приеме Наполеона в тронном зале Тюильри, вспоминал: «Он был невозмутим и мрачен, его хмурый вид указывал на приближение бури»{2653}. Он обдумал условия мира, выдвинутые Англией в конце 1813 года, и отверг их. 4 января он заявил Коленкуру:
