Выступление Наполеона в сенате оказалось столь же дерзким. «При виде нации, целиком вставшей под ружье, иноземцы уйдут или заключат мир на условиях, которые сами предложили. Речь больше не идет о возвращении завоеванного нами»{2634}. Сенат сохранял лояльность, но Законодательный корпус 30 декабря проголосовал 223 голосами против 51 за декларацию, осуждающую Наполеона и заканчивающуюся требованием политических и гражданских прав. «Нескончаемая бесчеловечная война проглатывает молодежь, отрываемую от учения, земледелия, коммерции и искусства» – так заканчивался документ{2635}. Французы простили Наполеону поражение в России, но из-за столь скоро повторившейся катастрофы под Лейпцигом многие от него отвернулись. Если Наполеон хотел удержать власть, не оставалось почти ничего, кроме как изгнать Жозефа Лене и других авторов документа и запретить его обнародование. На следующий день Наполеон распустил Законодательный корпус.
Наполеону менее чем с 80 000 солдат теперь противостояли на Рейне 300 000 русских, пруссаков и австрийцев. Еще 100 000 испанцев, англичан и португальцев приближались со стороны Пиренейского полуострова{2636}.
«Момент, когда существование нации под угрозой, не подходит для того, чтобы говорить со мной о конституциях и правах человека, – заявил Наполеон Савари. – Мы не будем тратить время на ребячество, когда приближается враг»{2637}. Теперь, когда враг стоял уже на Рейне, национальное единство было важнее политических пристрастий. Франции угрожало вторжение, и Наполеон был исполнен решимости драться.
С армией, слабее неприятельской по числу, при недостатке кавалерии и артиллерии, должно избегать генерального сражения[307].
Прежде, когда Франции угрожало вторжение – в 1709, 1712, 1792–1793 и 1799 годах, страну спасали большая армия и мощные пограничные крепости, возведенные в XVII веке военным инженером Себастьеном де Вобаном{2638}. В этот раз все было иначе. Огромный размер союзнических армий позволил им обогнуть цепь северо-восточных крепостей Франции (например, Верден, Мец, Тьонвиль и Мезьер) и взять их в осаду. Более того, эту задачу союзники могли поручить второстепенным войскам, например ландверу, ополчению и контингентам малых германских государств. В 1792–1793 годах 220 000 вооруженных французов противостояло всего около 80 000 австрийцев и пруссаков. В январе 1814 года Наполеону, имевшему менее 220 000 человек под ружьем, пришлось иметь дело с 957 000 солдат союзников, причем 60 000 солдат Сульта и 37 000 солдат Сюше сражались на юго-западе Франции с англо-испанско-португальской армией Веллингтона. Еще 50 000 человек под командованием Евгения Богарне защищали Италию. Поэтому армия самого Наполеона в будущей кампании едва насчитывала 70 000 человек, и ему отчаянно недоставало артиллерии и кавалерии{2639}.
Многие из его солдат были новобранцами, которых от гражданского населения отличало, кроме шинели и фуражной шапки, очень немногое. И все же они держались своих знамен: в 1814 году из 50 000 новобранцев, прошедших через главное депо в Курбевуа близ Парижа, дезертировал всего 1 %{2640}. Хотя Наполеона изображали чудовищем, ради сохранения своего режима швыряющим детей в горнило войны, ничего подобного он не хотел. «Мне нужно получить мужчин, а не детей, – писал он Кларку 25 октября 1813 года. – Нет никого храбрее нашей молодежи, но… для защиты Франции необходимы мужчины». В июне 1807 года Наполеон заявил маршалу Келлерману, что «восемнадцатилетние слишком молоды для того, чтобы воевать далеко [от дома]»{2641}.
Хотя Наполеон попытался возродить патриотический дух 1793 года и даже разрешил уличным музыкантам играть «Марсельезу», прежде им запрещаемую, давний революционный призыв «Отечество в опасности» не возымел прежнего эффекта{2642}. Наполеон все же считал, что для успеха может быть довольно армии и его собственных способностей. «Шестьдесят тысяч плюс я, – заявил он, – равняется ста тысячам»[309]{2643}. Однако если бы французы были настроены так, как рассчитывал Наполеон, то при появлении союзников возникло бы партизанское движение. Ничего подобного не произошло. «Общественное мнение – это незримая, таинственная, неодолимая сила, – позднее удивлялся Наполеон. – Нет ничего более изменчивого, более неуловимого, более могучего. Хотя оно и капризно, но достоверно, взвешенно и оказывается правым гораздо чаще, чем можно подумать»{2644}.
