После Ла-Ротьера союзники сочли, что Наполеон отходит к Парижу, и снова разделили свои силы. Шварценберг отправился на запад по долинам рек Об и Сены, а Блюхер параллельным маршем, на 48 километров севернее, двинулся к долинам Марны и Пети-Морен. Их армии были слишком велики, чтобы продвигаться совместно, и Наполеон ловко действовал в зазоре между ними. О следующих четырех сражениях Веллингтон высказался, рассуждая о кампании 1814 года, так: они «в большей степени, нежели что-либо другое, дали мне представление об его гении. Если бы он следовал этому плану чуть дольше, то, по моему мнению, удержал бы Париж»{2669}.
«Повсюду неприятельские войска ведут себя ужасным образом, – писал Наполеон Коленкуру из оставляемого Бриенна. – Население укрывается в лесах, и в деревнях теперь не встретить крестьян. Враги съедают все, отнимают у крестьян всех лошадей, скот, одежду и тряпье; они избивают всех, и мужчин и женщин, и чинят насилие»{2670}. Разумеется, Коленкур, участвовавший в походе в Россию, прекрасно знал военные обыкновения, в том числе французские. Может, это письмо написано ради истории? Из следующего предложения становится ясно его намерение: «Картина, только что виденная мною собственными глазами, с легкостью покажет вам, сколь сильно я желаю как можно скорее избавить свой народ от этого состояния мучений и страданий, поистине ужасного»{2671}. Таким образом, Наполеон предложил Коленкуру гуманитарный довод в пользу принятия достойных условий (если таковые будут предложены) на мирных переговорах, открывшихся 5 февраля в Шатийон-сюр-Сен[311].
Шатийонский конгресс продолжался до 5 марта. Союзники, понимая, что в силу численного перевеса стали хозяевами положения, отозвали свое пожелание, чтобы Франция вернулась в «естественные» пределы (о чем шла речь во Франкфурте), и, предводительствуемые английским уполномоченным лордом Абердином, потребовали, чтобы Франция вернулась к границам 1791 года, то есть осталась вовсе без бельгийских земель. При коронации Наполеон поклялся «поддерживать целостность территории республики» и стремился сдержать обещание. «Как можете вы ждать, что я подпишу этот договор и так нарушу присягу? – спросил он у Бертье и Маре, призывавших заключить мир даже на этих тяжелых условиях. – Невиданные несчастья исторгли у меня обещание отказаться от завоеваний, мною самим сделанных, но как я могу отказаться от завоеваний, сделанных прежде меня? Предать оказанное мне полное доверие? После пролитой крови и одержанных побед оставить Францию в пределах меньших, чем принял ее? Никогда! Могу ли я сделать это, не заслужив имени предателя и труса?»{2672}
По позднейшему признанию Наполеона, он чувствовал, что не может расстаться с Бельгией, поскольку «французский народ позволит [ему] остаться на престоле только как завоевателю». Франция, по его словам, напоминает «воздух, закачанный в слишком маленький компас, взрыв которого подобен грому»{2673}. Вопреки совету Бертье, Маре и Коленкура, Наполеон положился на разобщенность союзников и патриотизм французов (хотя почти не располагал доказательствами того или другого) и продолжил борьбу. Теперь, когда его солдаты жили за счет соотечественников, он жаловался, что «войска, вместо того чтобы быть защитниками страны, становятся ее бичом»{2674}.
6 февраля во дворе Тюильри золотой запас погрузили в повозки и тайно вывезли из Парижа. Виван-Денон попросил разрешения убрать из Лувра картины, но Наполеон не позволил, чтобы избежать деморализации. Пытаясь приободрить Марию-Луизу, он написал ей в 4 часа того дня: «Мне жаль слышать, что ты волнуешься; не унывай и будь весела. Я в превосходном здравии, а мои дела, хоть они не блестящи, все же не в плачевном состоянии; в последнюю неделю они пошли на лад, и я, с божьей помощью, надеюсь добиться благоприятного исхода»{2675}.
На следующий день он написал Жозефу: «Горячо надеюсь, что до отъезда императрицы не дойдет», поскольку «ужас и отчаяние населения могут иметь пагубные, трагические последствия»{2676}. Позднее в тот же день Наполеон написал: «Париж не в такой беде, как думают паникеры. Злой гений Талейрана и те, кто стремился усыпить нацию, помешали мне призвать ее к оружию – но посмотри, к чему это привело!»{2677} Наполеон наконец разгадал Талейрана, который вместе с Фуше планировал переворот в Париже и открыто обсуждал с союзниками условия капитуляции[312]. Наполеон не мог заставить себя признать, что апатия французов перед угрозой вторжения есть симптом потери нацией интереса к войне. В письме Камбасересу о новой мании служить сорокачасовые молебны об избавлении от союзников Наполеон вопрошал: «Парижане что, спятили?» Жозефу он написал: «Если эти ужимки продолжатся, мы все устрашимся смерти. Давно известно, что попы и врачи делают смерть болезненной»{2678}.
