На следующий день Наполеон не поверил Коленкуру, сказавшему, что австрийцы уже в Мо, но это было правдой. Теперь пушки Остен-Сакена отчетливо слышали в самом Париже. Впрочем, русский командующий, узнав, что Наполеон намеревается снова напасть на Блюхера, отвел войска{2693}. В тот день Наполеон попенял министру полиции – обычно надежному Савари – за то, что он позволил парижским газетам печатать стихи, прославляющие его военный талант, ведь он раз за разом разбивает армии численностью втрое больше собственной. «Вы там, в Париже, должно быть, обезумели, если говорите такое в то время, когда я твержу, что у меня 300 000 солдат, – писал Наполеон (в действительности при Монтро командовавший лишь 30 000). – Один из первых принципов военного искусства заключается в том, чтобы преувеличивать свои силы. Но как заставить уяснить это поэтов, стремящихся польстить мне и национальному самолюбию?»{2694} Монталиве, написавшему, что французы жаждут мира, Наполеон ответил: «Вы и [Савари] знаете о Франции не больше, чем я о Китае»{2695}.
21 февраля Наполеон, отчаянно пытаясь расколоть силы союзников, в письме императору Францу попросил «безотлагательно» вернуться к Франкфуртским условиям мира и назвал Шатийонские условия «осуществлением мечты Берка, желавшего исчезновения Франции с карты Европы. Но нет таких французов, которые не предпочтут смерть условиям, делающим их рабами Англии». Кроме того, Наполеон пугал австрийцев призраком сына Георга III, протестанта, на бельгийском престоле{2696}. Как и прежде, это ни к чему не привело.
Наполеона заботило, что Ожеро, которого он назначил командующим Ронской армией и который явно утратил надежду на победу, так и не проявил себя в этой кампании, хотя и получил в подкрепление войска из Испании. Наполеон писал ему в Лион: «Если вы все еще тот Ожеро, что и при Кастильоне, оставайтесь командующим. Но если вас тяготят ваши шестьдесят лет, передайте командование своему старшему подчиненному»{2697}. Это лишь оттолкнуло и без того разочарованного старого солдата, который не пошел на север и вместо этого, оставив Лион, отступил к Валансу. 21 февраля в Ножан-сюр-Марн Удино и Ней заговорили с Наполеоном о мире, и эта беседа кончилась разносом и приглашением к обеду. Но, когда Веллингтон перешел реку Адур и 27 февраля наголову разбил Сульта при Ортезе, стратегическая обстановка стала отчаянной{2698}.
24–28 февраля граф де Флао вел в Люзиньи переговоры, которые, как надеялся Наполеон, должны были завершиться возвращением к франкфуртским условиям мира. При этом он настаивал, чтобы военные действия продолжались. Он заявил Фэну, что «не собирается связывать себя этими переговорами», как случилось годом ранее, во время Плесвицкого перемирия. 1 марта 1814 года союзники заключили Шомонский трактат, обязавшись не вступать с Наполеоном в сепаратные переговоры, выставить по 150 000 солдат для его свержения, а после войны лишить Францию влияния в Швейцарии, Италии, Бельгии, Испании и Голландии.
Мария-Луиза в момент, когда империя ее мужа оказалась на грани катастрофы, показала себя легкомысленной женщиной, мало приспособленной к тяготам и невзгодам. «Я не получаю от императора вестей, – записала она в дневнике. – Он так непостоянен в этом отношении. Вижу, он забывает обо мне». Судя по ответам Наполеона на банальности в письмах жены (о придворных сплетнях, объяснениях с воспитательницей короля Римского, вопросах этикета и так далее), она или не замечала, или игнорировала бедствия вокруг себя. Кажется, она сосредоточилась на щебете попугая, подаренного фрейлиной герцогиней Монтебелло (вдовой Ланна), чтобы заглушить грохот гибнущей империи и гром войны между своими отцом и мужем. Мария-Луиза и ее фрейлины щипали корпию для перевязки раненых, но всерьез ее занимали рисование, вышивание, музыка, карты и цветы. Она спросила у мужа даже, нельзя ли ей вести переписку с Каролиной Мюрат. «Мой ответ – нет! – отрезал Наполеон. – Она непозволительно поступила со мной, тем, кто сделал из полного ничтожества королеву»{2699}. 2 марта Наполеон попытался поручить Марии-Луизе некоторую полезную работу: организацию передачи военным госпиталям 1000 соломенных тюфяков, носилок, простыней и одеял из дворцов в Фонтенбло, Компьени, Рамбуйе и тому подобного. В письме он прибавил, что преследует «очень уязвимых» пруссаков, а на следующий день ошибочно сообщил ей о то, что «Bulcher» (так в тексте) ранен{2700}.
