Если бы Наполеон начал сражение в воскресенье 18 июня в 3:48, на рассвете, а не после 11 часов, у него в запасе было бы еще семь часов на прорыв линии Веллингтона прежде, чем на правый фланг французов обрушился корпус Бюлова[336]{2963}. Хотя Наполеон приказал Нею удостовериться, что солдаты накормлены, а их оружие исправно, «чтобы ровно в 9 часов все были наготове и могло начаться сражение», бой начался только в 11 часов{2964}. К тому времени Наполеон провел за завтраком в Ле-Кайю в столовой, примыкающей к его спальне, совещание для старших офицеров. Когда Сульт, Рей, Фуа и несколько других генералов, в Испании имевших дело с Веллингтоном, сказали, что английскую пехоту смять очень нелегко, Наполеон бросил: «Веллингтон вас разбил, оттого он и кажется вам великим полководцем. А я вам говорю: Веллингтон – плохой генерал, и англичане – плохие солдаты, и все это дело мы кончим, как завтрак!» Явно не убежденный Сульт сказал лишь: «Надеюсь, что это так»{2965}. Эта похвальба совершенно противоречит подлинному и неоднократно озвученному отношению Наполеона к Веллингтону и англичанам; ее следует объяснять необходимостью воодушевить командиров за считаные часы до генерального сражения.
На утреннем совещании Жером рассказал Наполеону, что слуга из трактира «Испанский король» в Женаппе, где 16 июня ужинал Веллингтон, слышал, как адъютант говорил: пруссаки соединятся с англичанами перед Суаньским лесом, сразу за гребнем Мон-Сен-Жан. Выслушав эти сведения (как оказалось, исключительно точные), Наполеон заметил: «После такого боя, как при Флерюсе [то есть Линьи], пруссаки и англичане вряд ли смогут соединиться в ближайшие два дня, учитывая, что их преследует большой отряд войск… Грядущее сражение спасет Францию и будет запечатлено в анналах мира. Я прикажу артиллерии стрелять, кавалерии – атаковать, чтобы заставить неприятеля выдать свои позиции, и, когда буду знать, где стоят английские войска, двину прямо на них Старую гвардию»{2966}. Наполеон (что вполне простительно) не стал целиком менять план из-за подслушанной болтовни адъютанта, но изложенный план явно незамысловат. Веллингтон подозревал, что Наполеон предпримет широкое фланговое наступление левым крылом и отправил к Халле 17 500 солдат, но стратегия французов оказалась не изобретательнее избранной при Прейсиш-Эйлау, Бородине и Лане.
В 9:30 Наполеон выехал из Ле-Кайю и, по словам ординарца Жардена Эни, «остановился в полулье впереди холма, откуда он мог различить передвижения английской армии. Здесь он спешился и попытался в подзорную трубу рассмотреть все передвижения в неприятельской линии»{2967}. На холмике у трактира Бель-Альянс Наполеон развернул карты на столе. Оседланные лошади стояли неподалеку{2968}. «Я видел его в подзорную трубу, – вспоминал Фуа. – Он, в сером рединготе, ходил взад и вперед и часто склонялся над столиком, на котором разложена была карта»{2969}. Дождливую ночь сменил пасмурный, но сухой день. Сульт предложил атаковать пораньше, но Наполеон ответил, что «нужно подождать» – почти наверняка для того, чтобы «большой батарее» было легче преодолеть грязь. Полковник граф де Тюренн и Монтион позднее сообщали об упадке сил у Наполеона за два часа до битвы. Император «долго сидел за столом… и… они не раз видели, как он, одолеваемый сном, роняет голову на карту, развернутую перед его закрывающимися глазами»{2970}.
В полдень Наполеон написал Груши, а в 13 часов приказал ему немедленно возвращаться. Но было поздно{2971}. (Одну из его депеш Груши получил лишь в 18 часов.) Впоследствии Наполеон утверждал, что приказал Груши вернуться раньше, однако следов такого распоряжения не найдено, да и сам Груши яростно это отрицал{2972}. В пухлой папке из архива военного министерства в Венсене упоминается о споре Груши и Жерара о том, мог ли Груши самостоятельно, без прямого приказа Наполеона, двинуться на звук канонады «большой батареи», начавшейся поздним утром, а не гнаться за прусским арьергардом у Вавра{2973}.
