О безнадежности этой атаки можно судить по тому, что гвардия не взяла с собой «орлов», хотя впереди шеренг шли 150 музыкантов, игравших бравурные марши{2988}. Наполеон расположился на необстреливаемом участке юго-западнее Ла-Э-Сент, у подножия длинного склона хребта, и шедшие мимо гвардейцы кричали: «Да здравствует император!»{2989} Гвардия начала атаку восемью батальонами (до 4000 солдат), сопровождаемыми несколькими орудиями конной артиллерии, но по пути три батальона отстали, образовав резерв. Твердая почва облегчала задачу артиллеристам Веллингтона, и вскоре, вспоминал Левассер, «пули и картечь усеяли дорогу мертвыми и ранеными». Из-за высокой концентрации огня, ружейного и картечного, воля гвардии была сломлена, и она, деморализованная, стала отходить. Крик «Гвардия отступает!» («La Garde recule!») никто не слышал с 1799 года, когда была образована консульская гвардия. Теперь он стал сигналом к распаду французского фронта. Призыв «Sauve qui peut!» [ «Спасайся кто может!»] прозвучал около 20 часов (Ней, через несколько дней произнося в палате пэров речь о событиях Ватерлоо, это отрицал). Солдаты бросали ружья и пытались скрыться до темноты. Когда стало ясно, что случилось, Наполеон взял какого-то генерала за руку и сказал: «Пойдемте, генерал. Дело кончено. Мы проиграли. Пойдем же»{2990}.
Два каре Старой гвардии по обеим сторонам дороги Шарлеруа – Брюссель прикрывали беспорядочное отступление. Генерал Пети командовал каре 1-го батальона 1-го полка пеших гренадер, стоявшим примерно в 270 метрах южнее фермы Бель-Альянс. Там Наполеон нашел убежище[340]. «Вся армия была в ужасном беспорядке, – вспоминал Пети. – Пехота, кавалерия, артиллерия бежали во всех направлениях». Каре медленно отходило, и император приказал, чтобы барабанщики Пети выбивали дробь grenadière, созывая гвардейцев, попавших в поток бегущих. «Враг, – писал Пети, – следовал за нами по пятам, и мы, опасаясь, что он может прорвать каре, были вынуждены стрелять в преследуемых… К тому времени почти стемнело»{2991}.
Где-то за Россоммом Наполеон с ординарцем Жарденом Эни, Флао, Корбино, горсткой офицеров и дежурным эскадроном конных егерей расстались с каре и поехали по шоссе. В Ле-Кайю Наполеон пересел в карету, но в Женаппе дорога оказалась запружена отступающими солдатами. Бросив карету, Наполеон верхом отправился через Катр-Бра и Шарлеруа[341]. Флао вспоминал, что из-за толчеи на дороге в Шарлеруа они ехали шагом. «Он не проявлял ни малейшего признака страха, но состояние дел было таким, что причиняло ему величайшее беспокойство, – писал Флао. – Его, однако, так одолевали усталость и напряжение предыдущих дней, что он несколько раз не смог перебороть сонливость, и, если бы меня не оказалось рядом, чтобы его поддержать, он упал бы с лошади»{2992}. Проехав после 5 часов Шарлеруа, Эни записал, что император «увидел по правую руку лужок с маленьким костром, зажженным несколькими солдатами. Он остановился там, чтобы обогреться, и сказал генералу Корбино: “Итак, месье, мы сделали хорошую вещь”». Даже тогда Наполеон был способен шутить, пусть и горько. Эни вспоминал, что Наполеон «в тот момент был чрезвычайно бледен, осунулся и сильно изменился. Он выпил маленький стакан вина, съел кусок хлеба, который нашел один из его ординарцев, и уже через несколько мгновений сел в седло, спросив, быстра ли его лошадь»{2993}.
Ватерлоо стало самым кровопролитным (после Бородина) однодневным сражением периода Наполеоновских войн. От 25 000 до 31 000 французов погибли и получили ранения, огромное множество попало в плен{2994}. Веллингтон потерял 17 200, Блюхер – 7000 человек. В 1815 году служили 64 старших офицера, погибли и получили ранения 26 из них. «Непостижимый день», – позднее отозвался Наполеон о Ватерлоо. Он признавал, что «не вполне понял эту битву», и в своем проигрыше винил «необычайное стечение обстоятельств»{2995}. В самом же деле непостижимым выглядит количество невынужденных ошибок, допущенных им самим и его старшими командирами. Учитывая вялость Наполеона накануне битвы, просчет относительно Груши, неумение скоординировать атаки и отказ воспользоваться последним шансом после падения Ла-Э-Сент, поведение императора после Линьи напоминало поведение его нерасторопных противников-австрийцев в Италии почти двадцать лет назад. Ватерлоо не только заслуженная победа Веллингтона и Блюхера. Наполеон в полной мере заслужил трепку.
На следующий день после битвы Наполеон написал Жозефу:
