Не все потеряно. Я рассчитал, что, когда восстановлю силы, у меня будет 150 000 человек. Федералисты и национальные гвардейцы (те из них, кто способен сражаться) дадут 100 000 человек, полковые депо – еще 50 000. Таким образом, я получу 300 000 человек, готовых выступить на врага. Упряжные лошади будут везти пушки; я призову 100 000 рекрутов; вооружу их ружьями, взятыми у роялистов и у негодных к службе национальных гвардейцев; организую ополчение [levée en masse]… и одолею неприятеля. Однако люди должны мне помочь, а не оглушать советами… Австрийцы медлительны на марше; пруссаки боятся крестьян и не осмеливаются заходить слишком далеко. Еще есть время исправить положение{2996}.
Наполеон считал, что если ему удастся соединить силы Груши (чей корпус покинул район без потерь), Раппа, Брюна, Сюше и Лекурба и если крупные приграничные крепости сумеют дождаться помощи, а он перережет растянутые коммуникации союзников, то получит передышку{2997}. Как бы то ни было, сам факт, что Наполеон помышлял об этом, свидетельствует о необычайной решительности и неиссякаемой энергии даже после такой неудачи, как при Ватерлоо. Сульт издал приказ по армии, предписав командующим собрать отставших солдат и идти к Лану, Ла-Феру, Марлю, Сен-Кантену, Бетелю, Вервье, Суассону и Реймсу, где стояли уцелевшие части{2998}. Тем временем Жером Бонапарт и Моран собирали верные войска в Филиппвиле и Авене.
Наполеон понимал: чтобы продолжать борьбу, потребуется поддержка палат, заседавших в Бурбонском дворце, и он поспешил в Париж верхом и даже в почтовой карете, стараясь обогнать весть о поражении. Трактирщик из Рокруа отказался принять расписку на триста франков за ужин, поданный императору со свитой, и потребовал наличные; авторитет Наполеона явно слабел{2999}. Он приехал в Елисейский дворец в 7 часов 21 июня, в среду, собрал родных, вызвал министров и впервые за несколько дней принял ванну. В прошлом, возвращаясь из Египта и России, Наполеон тоже ехал прямо в столицу, но в этот раз в его поведении ощущалось отчаяние. Даже Джон Хобхауз отметил «торопливость» своего кумира, которую «ничто не может оправдать». Поспешное возвращение Наполеона ободрило его противников, хотя менее трех недель назад на «майском поле» они клялись ему в верности{3000}.
18 июня в Париже прозвучал 101 залп в честь победы над Веллингтоном и Блюхером при Линьи, но отсутствие бюллетеней после этого стало тревожить парижан. Наполеон решил ехать в Бурбонский дворец немедленно после возвращения – как выразился один из его сторонников, будучи «покрытым пылью сражения», – и воззвать к патриотизму депутатов{3001}. Спешно вызванные Камбасерес, Карно и Маре одобрили этот шаг, во дворе ждала карета, но большинство министров посчитало его слишком опасным из-за лихорадочного возбуждения парламентариев[342]. В итоге император обратился к Законодательному корпусу с посланием, в котором объявил о возвращении в Париж для «консультации со своими министрами о мерах национального спасения»{3002}. Впоследствии Наполеон сожалел, что не отправился к депутатам сам: «Я расшевелил бы их, повел бы их; мое красноречие привело бы их в восторг; я отрубил бы голову Ланжюине, Лафайету и еще десяти другим… Придется признать, что мне не хватило духу»{3003}.
Поддержки Наполеон не получил. Вакуум власти быстро заполнил Лафайет, назначивший по пяти членов обеих палат на министерские посты и, по сути, совершивший парламентский государственный переворот{3004}. Люсьен Бонапарт и Реньо де Сен-Жан д’Анжели попытались распустить палаты, но Лафайет в своих обвинениях, брошенных Наполеону, оказался очень убедителен. Когда Люсьен обвинил его в измене, Лафайет заявил: «Неужели вы забыли, что прах наших детей и наших братьев свидетельствует о нашей верности ему повсюду – и в песках Африки, и на берегах Гвадалквивира и Вислы, и в снежных пустынях Московии? За последние десять лет три миллиона французов лишились жизни ради одного человека, который и теперь еще намерен сражаться со всей Европой? Довольно! Мы достаточно сделали для него! Теперь долг повелевает нам спасать нашу родину»{3005}. Днем в столицу начали прибывать разоруженные и павшие духом войска, и «повсюду, где они проходили, они рассказывали, что все пропало»{3006}.
