Может показаться удивительным, что английский офицер мог оказаться настроенным в пользу того, кто принес его стране столько несчастий. Однако он [Наполеон] до такой степени обладал умением нравиться, что мало кто сумел бы, как я, почти месяц сидеть с ним за одним столом и не почувствовать печали, сопутствующей сожалению о том, что человек столь многочисленных и удивительных достоинств, занимавший столь высокое место, низведен до положения, в котором я его увидел{3033}.
В пути Наполеон, к которому относились как к главе государства, «не выказывал упадка духа». Он позволил Мейтленду и адмиралу Хотэму, поднявшемуся на борт вскоре после его сдачи, осмотреть свои дорожную библиотеку и походную кровать (шириной 76 сантиметров), задал множество вопросов на ломаном, почти невозможном английском языке и заявил, что, если бы Чарльз Джеймс Фокс был жив, «этого никогда бы не произошло»{3034}.
Вечером второго дня за обедом Наполеон похлопал Мейтленда по голове со словами: «Если бы не вы, англичане, я стал бы императором Востока. Но везде, где может проплыть корабль, мы неизменно находим вас у себя на пути»{3035}.
Вопрос, как быть с пленником, ставил англичан в тупик. Сто дней, последовавших за возвращением с Эльбы, обошлись всем сторонам почти в 100 000 убитых и раненых, и повторения допустить было нельзя{3036}. 20 июля лорд Ливерпуль в письме министру иностранных дел лорду Каслри, который находился в Вене, изложил точку зрения правительства на этот вопрос:
Все мы целиком и полностью придерживаемся того мнения, что его заключение в этой стране не выход. Могут появиться премилые судебные решения, крайне стеснительные… Он немедленно, уже через нескольких месяцев, станет объектом любопытства и, возможно, сострадания, и обстоятельства его пребывания здесь или вообще в Европе в известной мере станут провоцировать брожение во Франции… Остров Святой Елены – вот место в мире, наилучшим образом подходящее для заключения такого человека… Условия чрезвычайно безопасные. Имеется лишь одно место… где могут пристать корабли, и у нас есть возможность не допустить нейтральные суда… В подобном месте и в таком отдалении любые интриги окажутся невозможными; о нем, оказавшемся столь далеко от европейского мира, вскоре забудут{3037}.
Наполеону не раз случалось делать слишком оптимистичные замечания, но подобные ошибки допускали и его враги.
В последний раз он увидел Францию 23 июля. Наполеон бросил «очень тоскливый взгляд на берег», но почти ничего не сказал{3038}. После того как на следующий день корабль встал на якорь в Торбее, на юге Англии, Наполеон немедленно стал «объектом любопытства» (кое-кто явился даже из Глазго ради того, чтобы его увидеть), и команде «Bellerophon» пришлось спустить шлюпки и окружить ими корабль, чтобы удерживать зевак на расстоянии. Наполеон вышел на палубу, показался в бортовых и кормовых иллюминаторах, чтобы порадовать публику, и сказал, что Торбей напоминает ему Портоферрайо. Мейтленд отметил, что, когда Наполеон «видел хорошо одетую женщину, он снимал шляпу и кланялся»{3039}.
