17 октября, при преобладающем сильном юго-восточном ветре, Наполеон сошел на берег и вскоре отправился в Лонгвуд, приготовленную для него усадьбу на плато Дедвуд{3057}. Лонгвуд служил резиденцией вице-губернатору, но жил он там всего три месяца в году: из-за расположения на возвышенности (457 метров над уровнем моря) здесь сформировался микроклимат, отличающийся от пассатного климата остальной части острова. Жившие здесь английские чиновники справедливо считали местный климат, «вероятно, самым мягким и самым благотворным в мире». Веллингтон, возвращавшийся в 1805 году из Индии и посетивший остров Святой Елены, нашел его «климат, по-видимому, наиболее здоровым, в котором [ему] доводилось жить»{3058}. Впрочем, перечисленные посетители останавливались главным образом в Джеймстауне и его окрестностях. Лонгвуд же более 300 дней в году лежит в облаках{3059}. Влажность здесь в среднем составляет 78 %, но нередко достигает и 100 %. Поэтому всё было слегка, но постоянно влажным – даже обои. Деревья, согнутые ветром, покрыты лишайником. Чтобы игральные карты не слипались, Наполеону приходилось сушить их на плите. Обитатели Лонгвуда страдали от термитов, крыс, гнуса, комаров и тараканов, причем гнус, комары и тараканы донимают посетителей и теперь, несмотря на все усилия французского почетного консула Мишеля Данкуан-Мартино сохранить усадьбу. Из-за холода и влажности с сентября по февраль Наполеон и члены его свиты часто болели бронхитом, ринитом и ангиной. Но это было единственное, кроме губернаторской резиденции (менее чем в 5 километрах), место, в достаточной мере изолированное и просторное для того, чтобы вместить бывшего императора и его свиту, а местоположение Лонгвуда – на возвышенности – облегчало караульную службу солдатам из расположенных вблизи Дедвудских казарм. Станция флажкового телеграфа в Лонгвуде оповещала губернатора о положении Наполеона (предусматривалось шесть вариантов, от «С генералом Бонапартом все в порядке» до «Генерал Бонапарт исчез»){3060}.
Семь недель, которые ушли на расширение и ремонт Лонгвуда, Наполеон жил ближе к Джеймстауну, в прелестном домике «Брайерс», вместе с семьей Уильяма Балкомба, суперинтенданта Ост-Индской компании. Здесь в распоряжении Наполеона имелись одна комната и беседка в саду{3061}. Это время оказалось для него счастливейшим на острове – не в последнюю очередь потому, что он завел невероятную, прекрасную и невинную дружбу с Бетси Балкомб, второй из четверых выживших детей в семье. Бетси, бойкая 14-летняя девочка, сносно, хотя и неправильно, говорила по-французски. Наполеон был с ней мягок и снисходителен.
Бетси росла, представляя Наполеона, по ее словам, «людоедом или великаном, с одним-единственным огромным горящим глазом во лбу и длинными, торчащими изо рта клыками, которыми он разрывал и пожирал маленьких девочек», но очень скоро стала им восхищаться{3062}. «Его улыбку и выражение глаз невозможно передать на холсте, и они составляли главное очарование Наполеона, – позднее писала Бетси. – У него были темно-каштановые волосы, тонкие и шелковистые, как у ребенка, – пожалуй, даже слишком для мужчины, и из-за своей мягкости они выглядели тонкими»{3063}.
Они подружились, когда Наполеон попросил Бетси перечислить европейские столицы. Когда дошли до столицы России, она сказала: «Сейчас Петербург, прежде – Москва». – «Он неожиданно повернулся и, устремив пронизывающий взгляд мне в лицо, строго спросил: “А кто ее сжег?”» Бетси потеряла дар речи, и он рассмеялся: «Oui, oui. Ты прекрасно знаешь, что это я ее сжег!» Но девочка поправила: «Я думаю, ваше величество, что ее сожгли русские, чтобы прогнать французов»{3064}. Наполеон рассмеялся. Так родилась дружба с «мадемуазель Бетси», «обезьянкой» (lettle monkee), «bambina» и «маленькой растяпой». Они вместе пели песни и порой маршировали по комнате, фальшиво напевая «Vive Henri Quatre». «Я не встречала никого, кто столь же беззаботно, как Наполеон, отдавался бы ребяческим проказам, – вспоминала Бетси. – Казалось, он поддерживал всякое увеселение и всякую забаву с детским восторгом, и, хотя нередко я сурово испытывала его терпение, я никогда не видела, чтобы он вышел из себя или указал на свой возраст и положение»{3065}.
Проводя время с Балкомбами, Наполеон играл в шахматы, бильярд, вист (с Бетси – на цукаты из слив), в жмурки и «свои соседи», стрелял в цель из пистолета и обменивался островными сплетнями. Он проводил много времени в ванне, рассматривал облака, плывущие к Лонгвуду, после заката «слушал несчетных сверчков» и сломя голову мчался в своей ирландской карете по немногочисленным горным дорогам. Освободившись от обязанностей, Наполеон позволил себе легкомыслие – почти второе детство. Когда Александр, брат Бетси, назвал его Бонни, прозвищем, которое дали англичане, Наполеон не понял намека, особенно после дословного перевода Лас-Каза, и указал на совершенно уже очевидное: «Я вовсе не костлявый [bony]!»{3066}
