Наполеон, оказавшись на острове, почти сразу, забавы ради, совершил притворный побег: неожиданно погнал коня вверх по склону и скрылся от дежурного офицера – капитана Томаса Попплтона из 53-го полка. Кокберна это, правда, не встревожило, и он предложил Попплтону поискать Наполеона в Лонгвуде, где тот и нашелся{3097}. Члены свиты Наполеона много рассуждали о побеге и нескольких планах, в том числе полковника Латапи и генерала Лальмана, бежавшего с Мальты после двух месяцев заточения{3098}. (Латапи собирался захватить португальскую тюрьму на острове Фернанду-ди-Норонья, в 350 километрах от побережья Бразилии, взбунтовать 2000 каторжников и плыть на остров Святой Елены спасать Наполеона. Сам Наполеон отверг затею как «небылицу, придуманную ими для того, чтобы обосновать придирки сэра Хадсона Лоу»[345]{3099}.) Гурго хвастался, что они часто обсуждали возможность побега Наполеона «в корзине с грязным бельем, или в пивном бочонке, или в ящике из-под сахара», но оговаривал, что император дал понять: он не станет прятаться и никогда не сделает ни малейшего усилия сбежать, поскольку это слишком унизительно{3100}. Кроме того, охваченный подозрительностью Лоу расставлял не менее 125 солдат вокруг Лонгвуда днем и 72 – ночью.
Наполеон провел на острове Святой Елены более пяти с половиной лет, то есть дольше, чем в должности первого консула, и, кроме Лонгвуда (в следующем столетии его съели термиты, поместье пришлось перестроить), смог оставить здесь лишь один памятник – мемуары. В 1802 году Наполеон заявил, что «встретит свой последний час без сожаления и тревоги о том, что скажут грядущие поколения». На острове Святой Елены, однако, его главным занятием стала откровенная попытка повлиять на мнение потомков{3101}. Успех этой попытки обусловили необычайность материала и литературные способности самого Наполеона. «Историк, как и оратор, должен убеждать», – заявил Наполеон Бертрану{3102}. Для этого в июне 1816 года он начал диктовать (иногда по двенадцать часов в день) отцу и сыну Лас-Казам, Гурго, Монтолону (и, по временам, О’Мира) заметки, которые через два года после смерти Наполеона Лас-Каз опубликовал под заглавием «Мемориал Святой Елены» (Le Mémorial de Sainte-Hélène) и которые стали наиболее значительным международным бестселлером XIX века{3103}. Вслед за тем Наполеон продиктовал 238-страничную книгу о Юлии Цезаре, в которой мы находим множество намеков на самого Наполеона.
Наполеон устлал бильярдный стол географическими картами, прижав их углы шарами, и, сверяясь с бюллетенями, попытался припомнить обстоятельства шестидесяти своих сражений. Когда посетительница [госпожа Бертран] спросила, как он может помнить обо всех частях, участвовавших в каждом бою, он ответил: «Мадам! Это воспоминание любовника о своих давних подругах»{3104}. Но его рассказы едва ли точны, как и рассказы всякого государственного деятеля, занятого сочинением мемуаров. «Какой роман моя жизнь!» – воскликнул Наполеон, и в его изложении этого романа определенно столько же вымысла, сколько правды{3105}. Наполеон преувеличил свои достижения, преуменьшил неудачи и приписал себе приверженность к панъевропейству, к которому никогда не стремился. (Лас-Каз даже вставил в текст поддельный документ, упомянутый мной в гл. 20.) Наполеон, и это неудивительно, в мемуарах хотел обескуражить клеветников{3106}. «В моей карьере, несомненно, найдется много просчетов, – говорил он, – но Арколе, Риволи, пирамиды, Маренго, Аустерлиц, Йена, Фридланд – это гранит. Зубы зависти здесь бессильны»{3107}. Кроме того, Наполеон ощущал необходимость опорочить великих деятелей прошлого (вероятно, чтобы поднять собственную репутацию), но не Юлия Цезаря. Так, по Наполеону, Густав II Адольф почти не делал искусных маневров, Фридрих Великий «не понимал значения артиллерии», Генрих IV вообще «не совершил ничего великого… Святой Людовик был простаком», даже Александр Македонский избегал «блестящих маневров, достойных великого полководца»{3108}. После смерти Наполеона, но до публикации Лас-Казом «Мемориала» Гурго отчасти издал воспоминания Наполеона. Маршал Груши посчитал сказанное императором о поведении самого маршала и Нея при Ватерлоо настолько не соответствующим действительности, что напечатал брошюру «Сомнения в подлинности воспоминаний из истории, приписываемых Наполеону», в которой усомнился, что они принадлежат ему самому{3109}. Однако Наполеон действительно это говорил.
